– А почему же ученые не могут объяснить эти явления?

– А потому что здесь всё лежит за гранью физического восприятия. И с этого нужно начинать... Гипноз ведь тоже признали всего пять лет назад и сделали это в Англии, и только в позапрошлом году официально включили в медицинскую практику ...

После кафе мы сходили в кино на "В джазе только девушки" с Мэрелин Монро, я проводил Лену до ее троллейбуса, но, по-моему, она хотела, чтобы я проводил ее до дома. Я сделал вид, что не заметил ее недовольного вида.

– Когда мы увидимся?
– спросила Лена.

– Не знаю, Лен, - сказал я.
– Я, наверно на днях уеду домой. Так что, скорее, до сентября не увидимся.

И я пошел на свой Васильевский остров в родное общежитие.

Глава 19

"Белые ночи". Явление Юрки Богданова. Неприятная весть о Миле Корнеевой. В ресторане. О моем рассказе в журнале "Нева" и о Зыцере. Юркина экспедиция. Юрка находит себя в профессии. Финны и сухой закон.

В Ленинграде наступили "белые ночи".

Ну, они не совсем "белые". Они как сумерки, светлые, и ночь никуда не девается, она наступает, но в середине июня всего на два часа. Это когда в 12 часов еще можно читать книгу, а в два часа уже можно читать книгу.

Как раз в это время ко мне приехал Юрка Богданов. Я глазам своим не поверил и дар речи потерял, когда он появился в нашей комнате общежития. Он стоял на пороге с небольшим чемоданчиком-балеткой и улыбкой во весь рот. Мы обнялись.

– Каким ветром и как ты меня нашел?
– я не скрывал своей радости и тоже улыбался.

– А чего тебя искать? У твоей матери взял адрес, а до общежития язык довел.
– Кстати, мать обижается, что писем не пишешь.

– Почему не пишу? Пишу.

– Раз в год, - усмехнулся Юрка.

– Да не люблю я письма писать.

– А Миле?

– Ты ее видел?
– сердце мое тоскливо заныло, замерло, а потом забилось сильней. Мне казалось, что память о ней понемногу стирается, но, оказалось, нет, память памятью, а сердце не обманешь, и я думал о ней.

– Видел!

Я молча смотрел на друга, пытаясь изобразить равнодушие, но видно это плохо мне удавалось, потому что он усмехнулся и сказал:

– Не понимаю, зачем изводить себя, если на самом деле все проще, потому что все зависит от тебя. Она ведь тебя любит.

– Это она тебе сказала?

– Нет, Алик Есаков сказал. Я его позавчера на Бродвее встретил. Он предложил выпить, хотя я с ним был лишь шапочно знаком: так, "привет, привет". Я бы с ним пить не стал, но видно он очень хотел излить душу и выяснить отношения. Он хотел купить вина, но как ни брыкался, я взял бутылку коньяка и пошли к нему, так как у него дома в это время никого не было. Я ведь в экспедиции какие-то деньги заработал. Отношения выяснили. Пришли к выводу, что никто ни на кого не в обиде. Он оказался человеком эмоциональным, полез целоваться. Я этого не люблю, но стерпел. В общем, он решил, что мы расстались друзьями. Друзьями, так друзьями... Только, я думаю, Маха с ним все равно жить не будет.

– И что он про Милу сказал?

– Во-первых, узнав, что я в Ленинград, просил передать от всех ребят привет. А потом сказал, что Мила вроде собирается за кого-то замуж.

Искорка ревнивого пламени насквозь прошила меня, не убила, но ранила.

– За кого?
– спросил я упавшим голосом

– Не знаю. За ней многие увиваются. Особенно назойливо ее обхаживает Эдик Платон и часто провожает.

– Что за Эдик?

– Платонов, с четвертого, теперь уж с пятого, курса истфила. Малый видный и перспективный. Ему уже сейчас предлагают место на кафедре, так что через пару лет защитится и кандидатом будет.

Я молчал. На душе стало муторно и скребли кошки.

– Домой поедем вместе?
– спросил Юрка, хотя это прозвучало как утверждение.
– Сессия закончилась, а ты вроде и не собираешься.

– Едем!
– решил я.

– Вот и разберешься со своей Милой. И не морочь девке голову. Реши раз и навсегда, или так, или так.

– Не знаю, все не так просто. Я хотел забыть ее, но она занозой сидит во мне. Стоит кто-то мне понравится, вспоминаю Милку, появляется какая-то щенячья тоска, и на меня словно выливаю ушат холодной воды: появляется полное равнодушие. С другой стороны, что я могу ей дать? Я человек, как бы сказать, не совсем нормальный, а, следовательно, ненадежный и для семейной жизни вряд ли приспособленный. А ты говоришь, "не морочь девке голову".

– Не наговаривай на себя, - серьезно сказал Юрка.
– Все люди разные. Есть тупые, есть продвинутые. А твои особые способности не мешают тебе оставаться нормальным человеком...

Вечером мы с Юркой пошли в ресторан. Мы шли пешком в сторону Невского и говорили, говорили. Мы почти год не виделись и писем мы друг другу не писали. Юрка хоть и упрекнул меня в том, что я не пишу матери, но и сам он был не большой любитель эпистолярного жанра.

– Я читал в "Неве" твой рассказ, - сказал Юрка.
– Мне понравился. Понравилось, что ты обходишься без морали. От этого видно трудно удержаться, потому что чаще всего автор присутствует в своем произведении как моралист, а это не украшает текст. А у тебя там нет обязательного к пониманию вывода. Непривычно и неожиданно, но этим твой рассказ и хорош.