Светящиеся шарики летали над океаном, то падая на поверхность воды, то поднимаясь. Они рисовали геометрические фигуры в воздухе, поднимали фонтаны брызг, выстраивались в шеренгу и проносились над берегом. На всякий случай я принял безразличный вид – мало ли, смотрел ли Стоян Сиднеин такое раньше.

Уборщики-деннийцы прибирали город, зрителей на набережной было не так много, крики чаек и свежесть ветров с холодного Северного океана помогли немного забыться. Я даже умудрился почувствовать лёгкий комфорт, хоть и понимал, что чувство безопасности обманчиво. Люди, окружавшие меня, продолжали являться для меня врагами. Георгию я доверял чуть больше, он казался простым, не сильно умным парнем. Но вот остальные…

Когда мы остались наедине с Радиком, он спросил меня:

– Что, всё ещё чувствуешь себя заложником? Пленным? Расслабься. Теперь это твоя вотчина, и ты можешь позволять себе достаточно многое. Главное – выполнять поручения. И остерегаться городскую и пограничную охрану.

– Почему я, Радик? – прямо спросил я. – Вы могли поймать, запрограммировать и изменить внешность любого другого человека. Проверенного, более знакомого.

– Тебя выбрал Майк, ему это приказал сделать Верховный Отец. Похоже, тому был нужен именно ты, – Радик немного замялся, уже привычно-странно поведя носом. – Не можешь сказать, кстати, чего в тебе такого может быть особенного? Мы с парнями сами голову ломаем.

Особенного, усмехнулся я и промолчал. Что могло быть особенного в обычном вчерашнем батраке? Позже, правда, я немного задумался о его вопросе. Первое, что пришло на ум – моё отсроченное старение.

«Феномен подкидышей», из-за которого я (до операции, разумеется), выглядел на пятнадцать лет моложе и здоровее ровесников, было то самое «особенное», что я смог припомнить. Я мало слышал о феномене и особо никогда не придавал тому значения. Официально никакого феномена не существовало, его даже относили к псевдонауке. Однако небольшая группа учёных около семидесяти лет назад провела исследование над людьми с замедленным старением и обнаружила одинаковую странную мутацию в генах. Ещё одной особенностью всех этих людей – и меня в том числе – было то, что все эти дети являлись или подкидышами с неустановленными родителями, или один из родителей, обычно отец, внезапно после рождения бесследно исчезал.

Как у меня. Мать мало рассказывала об отце, говорила, что он был красивый, молодо выглядящий и очень богатый. Похоже, именно это пленило мою молодую тогда и несмышленую матушку. После того, как я появился на свет, мой отец появлялся дома очень редко и пропал, не дождавшись моего первого рождения. Единых баз данных тогда не существовало, и никого похожего на него ни маме, ни в последствие мне разыскать не удалось. И, честно говоря, не особо хотелось – гораздо более важным для меня в последние месяцы казался поиск пропавшей жены. Ирена, кстати, была сиротой, но я видел её в последний раз молодой и не знал, распространялся ли феномен на неё.

Говорят, некоторые подкидыши доживали до двухсот лет, а может, и больше, но потом сами где-то исчезали. Эта мысль временами даже немного грела меня, хотя в ней было что-то неприятное, нарциссическо-превосходящее. Также свойствами всех «подкидышей» была феноменальная память, свойственная и мне. Впрочем, современные методы психомодификации позволяли развить подобную память и простому смертному, только монополией на подобные методики располагали лишь спецслужбы.

Может быть, именно память и привлекла Верховного Отца синдиката, подумалось мне. Поразмыслив над этим, я неизбежно вернулся к мысли о побеге. Восток тянул меня, звал своей дикой тайной Заповедника. Кеолра – тоже закрытая территория, закрытая страна, пусть и с полу-военным режимом, казалась мне такой близкой. Наверняка действие синдикатов там не столь велико. Теперь уже казалось, что не только поиск жены, то и сам смысл моей жизни – вырваться из-под контроля, перейти границу и оказаться где-то там.

Главное, чем меня сдерживали, не считая угроз и влиятельности синдиката – это чип. Оставалось узнать, как именно он отслеживал местоположение – с каких-то устройств у Радика, станций мобильной связи или даже неизвестных широким массам спутников, на запуск которых лишь недавно сняли мораторий. Я порылся в сетевых энциклопедиях. Там говорилось, что технология использования этих устройств – засекреченная, а все попытки обратного инжиниринга потерпели фиаско. Но надежды я не терял.

Следующая неделя выдалась откровенно скучной. Мне показали квартиры синдиката, лаборатории по производству наркотиков, склады для контрабанды, оружейную мастерскую. Я заметил, что начал привыкать к своим апартаментам, узкому двухэтажному коттеджу на окраине, привык и к неустанному присутствию двух парней, дежуривших во внутреннем дворике.

Привык я и к Сереброполису, в который меня отпускали на прогулку в сопровождении телохранителей. В какие-то моменты я даже пожалел, что не оказался здесь раньше, когда был свободным.

Этот город, тоже портовый, несмотря на размеры, оказался намного уютнее своего южного брата, Дальноморска. В его архитектуре, сохранившейся с феодального периода, привлекало какое-то старинное изящество и простота. Климат в этих широтах был намного прохладней Дальноморского, говорят, несколько раз за полвека здесь даже выпадал снег – невиданное для центральной Рутении и Новоуралья явление. Народ, намешавшийся из славян и латиноамериканцев ещё во время первых волн земной колонизации, оказался по-южному приветлив. Национального и языкового разнообразия здесь было намного меньше. В Полярный Океан, в отличие от Левиафанового моря, имели доступ всего три державы – Рутенийская Директория, Королевство Иаскан и Соединённые королевства Амирлании, причём последние многие годы вели с нами торговую войну, и эмиграция что в их сторону, что в нашу казалась редкостью. Иасков в городе проживало всего около десяти тысяч, и они почти не выходили из своего в изолированного посёлка недалеко от моих апартаментов.

Радик приезжал раза три, один раз приезжала Рина. Она осталось на ночь, и моё притуплённое чувство совести оказалось как никогда кстати. Кажется, она даже осталась довольна.

– Ты сильно помолодел. И неплохо научился заниматься любовью в тюрьме, – сказала она после, откинувшись на подушку.

Отдышавшись, я решил уточнить, что она имела в виду.

– Тебе не кажется, что это слишком рискованная шутка?

– Ты редко бил женщин раньше, поэтому я не боюсь так шутить. И я вовсе не подозреваю тебя в мужеложстве – говорят, сейчас в колониях даже каторжникам дают раз в месяц жрицу любви.