или подшутить, но не смог скрыть гордость.

Рассмеявшись, она пробормотала:

– Заткнись, Гэвин.

Он раскрыл книгу с короткими рассказами, но, ухмыляясь, поглядывал в ее

сторону.

– А приз дадут?

– Ага. Из волос на груди.

***

Но в среду он не наблюдал, как она идет к нему, вместо этого не сводил глаз

со спины уходящего Давала.

– Почему Давал никогда с тобой не приходит?

– Потому что он знает, что я хочу побыть с тобой наедине.

Гэвин неловко сглотнул, словно это не было очевидно, словно прошлый раз

они не говорили о зрелости, ее груди и его теле под рубашкой. Он перевел

взгляд на здание школы.

– Как думаешь, он хочет быть твоим парнем?

– Давал? – она рассмеялась. – Да он такой же натурал, как все цвета радуги.

На лице Гэвина проступило смятение.

– Но радуга не… О-о, – он посмотрел на удаляющегося Давала. – Я и не

знал.

– Тогда твой радар не определяет геев. Это ведь очевидно, стоит только ему

заговорить.

Гэвин был погружен в себя, чтобы улыбнуться Дэлайле. Вместо этого он

замер и надолго задумался.

– О чем ты думаешь?

– А его родители знают?

– Что Давал гей? Сомневаюсь.

Он прикусил нижнюю губу и посмотрел на Дэлайлу.

– Но как это? Они живут в одном доме, но не знают такую важную деталь?

Дэлайла пожала плечами, чувствуя, что от нее ускользает нить разговора.

– Не думаю, что он готов рассказать родителям. Он хочет, чтобы узнал кто-

нибудь еще.

– А что сделали бы твои родители, – спросил он, – если бы ты все-таки

принимала наркотики или участвовала в дикой лесбийской оргии в Святом

Бенедикте?

Дэлайла вздрогнула, не в силах представить себе романтическую близость с

кем-то из бывших одноклассниц.

– Ой, нет.

Это его рассмешило.

– Я не спрашивал, с какой девочкой ты бы такое захотела. Что бы сделали

твои родители?

– Обалдели бы. Сто процентов.

– Что это значит? Что бы они сделали после этого?

Дэлайла уже в миллионный раз хотела его спросить про родителей. Разве

они не были бы в ужасе от такого? Скрывал ли он что-то от них? Она

задумалась, не началась ли игра «Я расскажу тебе о себе, если ты расскажешь о

себе». Она не очень любила говорить о семье – поскольку там не было ничего

интересного, и ей было немного грустно, что ее родители были такими

холодными и скованными, особенно в сравнении с бурными проявлениями

любви Нонны – но если такая искренность показала бы Гэвину, что его семья

уж никак не страннее ее, она готова попробовать.

Поежившись, она сказала:

– Моих родителей… сложно описать…

– Как это?

– Я их толком не знаю.

Какое-то время он переваривал эту информацию.

– Потому что ты долго была далеко, ты об этом?

– И поэтому тоже, но еще думаю, они не общительные и не очень готовы

взаимодействовать с другими людьми. Для них есть только они сами, а я –

ребенок, что-то вроде совместного проекта. Воспитывать дочь – как построить

вместе скворечник или сделать ремонт на кухне.

– Это… так плохо.

– Не пойми меня неправильно. Они заботятся, чтобы я правильно росла, хотят, чтобы со мной все было в порядке. Просто они не очень душевные. Они

даже не спрашивают, сделала ли я уроки, но у них есть свое мнение о парнях, свиданиях, сексе и даже мыслях.

– Тебе нельзя даже думать?

– Я должна делать так, как говорит мама. Нет смысла думать о том, что

сделать не могу. А папа… он просто папа. Он работает, смотрит телевизор. И

так каждый день.

– Что, даже не спит? – с легкой улыбкой спросил Гэвин.

– Может, немного. В моей маме совсем нет очарования. Нонна зовет ее

Белиндой-пуританкой. Сейчас я наконец понимаю, что она тревожилась за

маму. На самом деле. Думаю, мама умерла бы, узнай, что я мастурбирую.