бросали намекающие взгляды, пытаясь подойти поближе. Другие пытались

заговорить с притворной неловкостью, становясь все более и более

напряженными, когда он вежливо выслушивал все, что они говорили. К

счастью, большинство девушек приходили к выводу, что проще притвориться, будто его просто нет. Но Дэлайла была настойчива.

Отчасти это и влекло его к ней, но лишь отчасти. Ее абсолютное

бесстрашие успокаивало и вызывало доверие, а ее губы, кожа и очертания груди

под свитером были превосходным дополнением.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем, – соврал он.

– Врушка. Я только что попросила, чтобы ты пригласил меня на свидание.

И вне зависимости от того, заинтригован ли ты или в ужасе, ты должен думать

хоть о чем-нибудь.

Он не стал отрицать, а лишь посмотрел на нее и улыбнулся. Она была такой

красивой. Кажущаяся неземной кожа, немного веснушек, но при этом гладкая и

чистая, а когда она на него смотрела, на щеках появлялся румянец. «Эти глаза

хочется рисовать», – подумал он. Углем, и, может, слегка растушевать кончиком

мизинца. У Дэлайлы были широко расставленные глаза необыкновенной

миндалевидной формы, в них смешались серый и зеленый цвет, словно

бушующие волны, налетающие на камни и песок, на картинах в его Прихожей.

Ему хотелось нарисовать ее. Он возьмет эскиз вниз, сядет за фортепиано, слушая песню и представляя, как под нее оживет нарисованная Далила, как он

прижмет ее ближе и закружит в танце. И она почувствует его, руками коснется

его волос, а зубами потянет за воротник его рубашки, словно нетерпеливый

котенок, мурлыкающий у шеи.

– Гэвин?

Но в реальности Дэлайла ждала его ответ. Как они могут пойти на

свидание, если даже живут в разных мирах? Она – загадка в своей выглаженной

рубашке и юбке в складку, не сумевшая пока что отказаться от строгой формы

католической школы. Он – со спутанными волосами, в черной рубашке и

джинсах, что держались на честном слове.

– Не уверен, что я тебе подхожу.

На ее губах заиграла манящая улыбка.

– А я думаю, подходишь.

– Думаю, ты – опасна, – его левая бровь дразняще приподнялась.

Она хрипло и мягко рассмеялась, и этот звук проник внутрь, согревая все

тело.

– Вряд ли, Гэвин.

– И что мы будем делать на свидании?

Ее улыбка изменилась и стала такой серьезной, что он тут же поверил бы, даже скажи она, что земля стала невидимой.

– Выпьем по молочному коктейлю.

Он приподнял брови.

– И, может быть, пока будем долго гулять и пить их, ты возьмешь меня за

руку.

Гэвин рассмеялся.

– Давай-ка помедленнее.

– И будем говорить. Ты будешь говорить.

Его радость немного угасла.

– Слышала, именно так и делают на свиданиях, – добавила Дэлайла. – Но я

и так с тобой каждый день разговариваю. Скоро твоя очередь.

– Но разговоры – не моя сильная сторона.

– Знаю, – уверила его она.

– Тогда зачем тебе свидание с молочными коктейлями, держанием за руки и

неуклюжей болтовней?

– Потому что, – сказала она и облизнула губы, от чего они стали сочными, как яблоко, и манящими к поцелуям, – я шесть лет провела практически в

монастыре, а влюбилась в тебя, когда нам было по девять. И когда я заставляю

тебя сказать больше чем два слова за раз, то чувствую, что выиграла что-то

важное.

– Типа трофея из волос на груди? – поддразнил он.

– Типа войну.

Когда она так сказала, у него по коже побежали мурашки, но не от испуга, а

от восторга, что услышал это от такой хрупкой девушки, рисующей

кровоточащие кресты и безглазые черепа.

– Чего ты от меня хочешь, Дэлайла?

– Я хочу быть единственной девушкой, на которую ты бы смотрел, – и

никакого притворства, она всегда говорила так, словно ей ничего не стоило

быть открытой.

– Так уже и есть.

– И я хочу быть твоей девушкой, Гэвин Тимоти.

– Девушкой? Или другом-девушкой? – он чувствовал необходимость