— Для тебя — может быть.

— Во мне нет ничего необычного.

— Мне нужны отличия.

— Нет, ничего необычного. Принцип усредненного.

— Ты защищаешь этот принцип?

— Я его пример. Средний путь. Середина космоса. Но в такой же степени, как и все остальные. Необычная особенность бесконечности. Мы все посреди чего-то. Такой взгляд я нахожу полезным. Использую в работе. Чтобы структурировать свой проект, так сказать. Часть философии.

— Философия.

— Да.

Она замолчала и задумалась.

— Может, мы ее проглядели? — сказала однажды Свон, шагая за ним. — Прошли под яркой стороной и под темной тоже и вернулись под солнце? Потеряли счет времени и пространству? Что если к этому привели твоя неумелость, твоя глупость? Совсем как у Полины.

— Нет, — сказал он.

Свон словно не услышала и продолжала перечислять, что они под поверхностью могли сделать не так. Получился поразительно длинный список, мрачно изобретательный: они могли сбиться с курса и в действительности идти на запад; могли попасть в другой служебный туннель, идущий на север; население Меркурия могли эвакуировать, и они остались на планете одни; они могли умереть на солнце, и лифт увез их прямо в ад. Варам гадал, всерьез ли она говорит, и надеялся, что нет. Ее очень многое огорчало. Суточный ритм: возможно, она идет, когда должна бы спать? Много лет назад он узнал, что нельзя доверять мыслям, приходящим между двумя и пятью часами утра: в эти темные часы мозг лишается энергии, необходимой для правильного мышления. В это время мысли и чувства омрачаются, становятся черными. Эти часы лучше проспать, а если не получается — заранее отринуть угрюмые мысли, увидеть, как новый день создает новую перспективу. Он думал, можно ли спросить ее об этом, не обидев. Вероятно, нет. Она и так злится и кажется несчастной.

— Как настроение? — время от времени спрашивал он.

— Мы никогда никуда не придем.

— Вообрази, что еще до того, как оказаться тут, мы и так никуда не приходили. Куда бы мы ни пошли, никуда не придем.

— Но это неправда. Боже, ненавижу твою философию! Конечно, мы куда-нибудь придем.

— Мы много прошли, и нам еще долго идти.

— Ради бога! Будь ты проклят, и твои печенья с предсказаниями тоже! Сейчас мы здесь. Давно. Слишком давно…

— Думай об этом как о монотонном походе. Упорствующем в повторениях.

Тут Свон замолчала, а потом застонала — не сознавая того, она почти мычала. Тихо, жалобно скулила. Некое подобие плача.

— Не хочу разговаривать, — огрызнулась она в ответ на его вопрос. — Заткнись. Отстань. Ты мне не нужен. Когда приходится туго, ты бесполезен.

Вечером они дошли до очередной станции с лифтом. Свон ела так, словно заправляла аккумулятор в машине. Потом долго бормотала — он не мог понять, о чем она говорит. Возможно, общалась со своей Полиной. Это бормотание продолжалось бесконечно и утомляло. Они благополучно облегчились в глубине туннеля, потом легли на матрацы и попытались уснуть. Бормотание продолжалось. Немного погодя она уснула.

Утром Свон отказалась есть, не разговаривала и даже не двигалась. Лежала — в приступе кататонии, или в обмороке, или уже в параличе.

— Полина, ты можешь говорить? — негромко спросил Варан, когда Свон ничего ему не ответила.

Чуть приглушенный голос из шеи Свон ответил:

— Да.

— Можешь рассказать о жизненных показателях Свон.

— Нет, — возразила Свон.

— Доступные мне жизненные показатели почти в норме — кроме сахара крови.

— Тебе нужно поесть, — сказал Варам.

Свон не ответила. Он ложкой влил ей в рот немного питательного бульона и терпеливо подождал, пока она проглотит. Когда Свон, почти не проливая, выпила несколько децилитров, он сказал:

— Наверху полдень. Над нами, на поверхности, полдень. Мы пересекли половину яркой стороны. Думаю, нужно поднять тебя, чтобы ты увидела солнце.

Свон открыла глаза и посмотрела на него.

— Нам нужно его увидеть, — сказал он.

Она попробовала подняться.

— Ты думаешь?

— Это возможно? — спросил Варам в ответ.

— Да, — ответила она, прикинув. — Можно оставаться в тени рельсов. В полдень это легче, чем перед восходом, потому что свет падает вертикально и на меньшей площади попадает на скафандр. Но долго быть там нельзя.

— Отлично. Тебе нужно увидеть солнце, и сейчас самое время. На Меркурии полдень. Пошли.

Варам помог ей встать. Отыскал шлемы и отнес в лифт, потом вернулся, подхватил Свон и тоже отнес в лифт. Они поднялись. Варам надел на Свон шлем, закрыл его, проверил, поступает ли воздух, и сделал то же самое для себя. Скафандры показали, что все в порядке. Лифт остановился. Варам чувствовал, как в кончиках пальцев бьется кровь.

На верхней платформе дверь лифта отворилась, и мир побелел. Лицевые пластины адаптировались, и перед ними появился черно-белый чертеж окружающего. Слева и чуть ниже — рельсы, погруженные в насыщенную яркую белизну. Справа к самому горизонту уходит полуденный Меркурий. В отсутствие атмосферы удар солнца принимала только поверхность, раскаленно-белая. Лицевая пластина так потемнела, что не стало видно звезд на небе. Белая равнина, а над ней черное полушарие. Белое слегка пульсировало.

Свон вышла из двери на платформу.