— Да всё так и должно быть: своя конюшня ему нужна, как и хозяину — своя изба.

— Стёпа, не пой Лазаря. Считай, что мы добрались домой, и, ежели можешь, помоги Захару снять сумы и отнести их в дом.

— Это я за милую душу...

Даниил спешился и пошёл к крыльцу дома, на котором в это время появились все, кто был в палатах. Впереди всех матушка Ульяна, за нею Анастасия с Аннушкой, дальше Глаша с Тархом и Олей. В дверях были видны лица слуг. Даниил первым делом с поклоном подошёл к матери.

— Здравствуй, родимая, явился блудный сын, — тихо сказал он.

— Полно, полно, воеводушка славный, — пропела Ульяна и обняла сына.

— Поклон тебе низкий от батюшки, — целуя мать, произнёс Даниил.

— Здоров ли он? Места себе не нахожу, сны вещие вижу.

— Здоров, матушка. А ежели и прибаливает, то малость. Да жди его скоро домой. До Покрова и прикатит.

Вот и Глаша с детьми дожидается своего семеюшку. У неё на глазах слёзы. Тарх смотрит на отца с удивлением. Лишь Оля протянула к отцу руки, и он поднял её, прижал к груди. А потом и Глашу прижал, и сына потянул к себе. От радости прослезился.

В этот миг пролились слёзы не только от радости встречи, но и от жалости к себе, от зависти к чужому счастью. Анастасия стояла в стороне, прикрыв глаза углом платка, и тихо плакала. Аня, тоже со слезами на глазах, прижималась к боку матери. Даниил увидел это, и у него сжалось сердце: понял он, что в семье старшего брата нет ничего отрадного. Посетовал на Алексея: «Господи, сколько же можно истязать себя и ближних!» Анастасия сильно похудела, от полноты, нажитой в годы благополучия, не осталось и следа. И показалась она Даниилу страдающей святой девой.

А Глаша была в цвету. Сверкающие чёрные глаза играли, манили. Стройная, худощавая, она, словно лань, кружила вокруг Даниила, не могла насмотреться на него. Но вот все вошли в палаты, началась суета. Анастасия и Глафира вместе со слугами принялись накрывать на стол. Даниила Ульяна посадила на скамью у печи и попросила:

— Расскажи мне, сынок, как там страдает мой благоверный? Да не скрывай ничего.

— Домой он рвётся, матушка. И здоровье у него источается. Да откуда быть здоровью, ежели, сколько помню, он всё горел и горел на службе!

— Сердешный! Хоть бы скорее свидеться. А про тебя ноне в соборе спрашивал меня князь Михаил Иванович Воротынский. Не вернулся ли ты...

— Славный человек. Но зачем я ему?

— Так он теперь вместо боярина Романова-Юрьева. Как это, глава...

— Глава Разрядного приказа?

— Да-да, запамятовала.

— Завтра же и побываю у него. Мы ведь с ним под Казанью в одном строю бились. Матушка, а как Алёша-то?

— Служит. И всё к царю близок. Да чую сердцем, что скоро там лихие перемены грядут.

— Ас Настей-то как у них?

— Холодно. Да виду не показывает, умница. Сегодня лишь слезою изошла, как тебя увидела.

Столы уже были накрыты. Степан пришёл, подарки казанские принёс. Пока сумы развязывал, Даниил спросил мать:

— Матушка, не слышала, как там Саломея? Вдовствует?

— Вдовствует. Куда денешься. Ноне на десять вдов один мужик. А к чему спрашиваешь?

— Так вот днями с Иваном пойдём к ней, сватать за Степана. Чем не жених?!

— То верно. Да норов у них разный, сойдутся ли?

— Как пить дать сойдутся. Степан покладистый и добрый. Только ты пока никому ни слова.

— Умолчу, сынок, умолчу. Вот уж и к столу пора. А в баню-то уж завтра придётся: в воскресенье грех идти.

В Разрядный приказ Даниил пришёл только во вторник, да и то после того, как за ним пришёл подьячий Фадей. Знал Даниил, что не за благим делом зовут, потому и отправился к князю Воротынскому без особой охоты. Хотя, если бы он не был главой приказа, Даниил счёл бы за благо встретиться с Михаилом Ивановичем: как-никак одним стрелам кланялись в ратные дни. Но встреча получилась тёплой. Князь по-отечески обнял Даниила.

— Хорош воевода, хорош. Ничего не скажешь, много славных дел в Казанском крае совершил.

— Так ведь служба, батюшка-князь.

Даниил присмотрелся к лицу князя, увидел, что раны, полученные им под Казанью, уже зарубцевались.

— То-то и оно, что служба. Однако даётся она тебе, ты истинный воевода. И хвала тебе за то от Руси-матушки.

В покое, где сидел многие годы Дмитрий Романов-Юрьев, ничего не изменилось, лишь прибавился небольшой стол и четыре стула близ него. Стол был накрыт для трапезы. По поводу поста блюда на нём были только рыбные: севрюга, стерлядь, бок белужий, икра красная и паюсная. Посреди стола высилась серебряная братина с медовухой. Даниил догадался, что к чему, и, прежде чем сесть в застолье, отдал князю пакет с отцовой отпиской.