— Ой, сваты знатные, выставляйте, — пряча лицо за Данилку, ответила Саломея. — Смутил меня ваш затейник, мне такие по душе.

— Вот и славно. Теперь мы его и просветим.

— А вдруг откажется? Он хоть и рубаха костромич, а с норовом, может быть, — засомневалась Саломея.

— Всё нам ведомо про него. Не пойдёт на попятный, коль ещё в Казани давал слово обзавестись семеюшкой, — сказал Иван.

Когда сели за стол обмывать сговор, Даниил повёл речь о Борисоглебском.

— Мы к тебе, Саломея, пришли ещё с низким поклоном — просить тебя в село наше Борисоглебское съездить на неделю, а может, на две.

— Какая нужда во мне, Данилушка? Я ведь ни кур щипать не умею, ни коров доить.

— Батюшка мой из Казани возвращается, может, в Борисоглебское надумает наведаться, так покои в доме просят женской руки и глаза. Там девки будут полы мыть, стены протирать, потолки обмахивать — так за ними тебе лишь присматривать. Онисим тебе всё подскажет, как...

— Покой-то свой на кого оставлю?

— А сестра и присмотрит.

— Ой, Данилушка, хочу уважить, да не знаю... С кем ехать-то?

— Говорю, с Онисимом. Завтра его и отправляю. Вот и ты. Да в обиде не будешь...

Знала Саломея, что Даниил не жаден и за труд сполна отблагодарит.

— Не могу тебе отказать, Данилушка. Подгоняй завтра лошадок. Я соберусь в путь. А сватовство-то как?

— Не переживай, всё путём будет. Только уздечку дай мне на время...

Готовился Даниил благую потеху устроить и, как он сказал, «всё путём» у него шло. Дома вечером он поведал матушке и Глаше, что отправляет Онисима в Борисоглебское приготовить дом для проживания.

— А следом за ним денька через три и мы умчим всей семьёй, матушка. Ты уж не сердись на меня.

— Да на что сердиться-то. Вотчине глаз хозяйский нужен, а мы там годами не бываем. Поезжайте, сынок, благословляю вас.

Сборы на этот раз получились у Даниила хлопотные. Да и то сказать, рассчитывал он прожить в Борисоглебском до февраля, а впереди ещё больше двух месяцев, потому к деревенским харчам нужно было прибавить что-то московское. И задуманное празднество, о котором пока ни с кем не обмолвился и словом, хотелось справить так, чтобы надолго всем запомнилось. Надо было и себя как-то вознаградить за то, что в сечах и походах всегда жил скромно, питался скудно. Пришлось покупать московские копчёности и сладости, да муку крупчатку на сдобные пироги и кулебяки, да водки хлебной несколько бочонков, вино виноградное рейнское и многое другое, чего в Борисоглебском не сыщешь.

В середине ноября легла зима, замёрзла Москва-река, снег выпал, всё оживилось после осенней слякоти. Адашевы, Пономарёвы, а с ними Степан Лыков покинули подворье на Сивцевом Вражке. Санный путь за Москвой от селения к селению установился очень быстро. Он был знаком путникам, они день за днём катились всё дальше от стольного града и на пятый день пути достигли Волги, на левом берегу которой по взгорью раскинулось село Борисоглебское. Все были рады увидеть его. Наконец-то длинный путь позади. А тут отдых, забавы, праздники один за другим последуют. И лишь Степан Лыков сидит сычом на облучке, по сторонам хмуро смотрит, корит себя за то, что согласился ехать в глухомань от Москвы светлой. Да светлой-то она стала ему с того дня, как увидел-рассмотрел на торге вдовицу, что купила у него уздечку. От одного воспоминания о ней у него млело сердце. Однако что вспоминать, сдерживал себя Степан, пролетела она, как белая соколица во сне, и не увидит он её больше никогда. С такими безотрадными мыслями он и на паром въехал, благо лёд на Волге ещё не укоренился.

Когда паром тянули от берега к берегу, о его брёвна шуршали тонкие льдины, которые тут называли шугой, или салом. Дети как вышли на берег, так в гору побежали, да остановились. Там толпа встречающих ждала. Авдей постарался почти всё село на берег вывести, господам поклониться. Даниил подошёл, укорил Авдея:

— Зачем народ тревожил, дядька Авдей?

— Так отроду принято, батюшка Даниил, — ответил Авдей и поклонился.

— Здоров будь, Авдеюшка. — Даниил протянул руку, пожал лапищу старосты.

Борисоглебцы кланялись, и гости кланялись. Все степенно пошли к господскому дому. А Даниил побежал к палатам, влетел в них, крикнул:

— Саломея!

— Тут я. — Она стояла за спиной Даниила. — Ведь я среди встречающих была. А как увидела, что ты побежал, и — за тобой.

— Вот что, голубушка. Иди к себе в покой, оденься, как должно москвитянке, и сиди там. И вот уздечка тебе. — Даниил вытащил из-за пазухи уздечку. — Знаешь, что с нею делать. Как позову: «Эй, хозяюшка, где ты?» — так и выходи.

— Исполню, как сказано, — чуть побледнев, ответила Саломея.

«Господи, все-то у него причуды», — подумала она, уходя.

А Даниил осмотрелся кругом — чисто, празднично, тепло. Можно и гостей звать. Приезжие шли медленно, любовались рощей за домом, округой, далями, кои обозревались с холма до Заволжья. Глафира и Даша, увидев церковь, перекрестились. Даниил посмотрел на идущих к дому и не увидел среди них Степана. «Да что он, от судьбы, что ли, хочет сбежать? » — подумал Даниил и заметил его среди сельских мужиков: он с ними уже балагурил.