Захваченных немцев загоняли в дощатые бараки, из которых предварительно выводили русских. Всего набралось две тысячи семь нижних чинов и двадцать четыре офицера. Нижних чинов Анненков приказал накормить из батальонного немецкого котла, а офицеров лично отвел в трактир, куда по этому случаю немедленно вернули трактирщика и его дочку. Еврею в общей сумятице кто-то из особо ретивых казачков исхитрился дать по шее, однако не сильно, и к моменту своего возвращения трактирщик и думать забыл об этой мелкой неприятности. Рахиль пострадала значительно сильнее, впрочем, пострадала или наоборот - вопрос оставался открытым. Да, конечно, она испытала на себе, что означает пристальное мужское внимание двоих лихих казаков из анненковской сотни. Вот только казак и старший урядник давно служили под началом своего есаула, а потому точно знали: прелюбодействовать дозволяется, но исключительно по взаимному соглашению участвующих сторон . Поэтому Рахили сперва были предложены две трехрублевые бумажки, затем цена выросла до семи серебряных рублей, а в конце концов обладательница роскошного бюста стала богаче на золотой полуимпериал, серебряный рубль, потертый четвертачок и трофейную серебряную марку . Так что в трактире пришлось обходиться без подавальщицы, а выставленным вокруг местечка дозорным - лишь облизываться, слушая сладострастные охи и ахи, доносившиеся с ближайшего сеновала.

Охотничья команда подошла к Оранам уже в темноте. Несколько разведчиков обошли разъезд с обеих сторон, и занялись исполнением приказа штабс-капитана - нарушить связь.

– Ну, шо, робяты?
– фельдфебель Варенец окинул взглядом столб, четко выделявшийся черным на фоне серого, быстро темнеющего неба.
– Хто на столб полезет? Хто у нас на ярмонках за сапогами ловчее всех лазал?

– Дык, эта...
– рассудительно проговорил младший унтер-офицер Сазонов.
– Пров Савельич, а для ча, к примеру, на столб лезти? Яё ж, проволовку энту, ловчее убрать можно...

– Ловчее? А ну-кось, покаж, как так?

– Дык эта... Я тут живо.

И прихватив с собой трех солдат Сазонов исчез в темноте. Варенец прислушался: от же черти! По самому по насыпу бегуть, а ни камушек не хрустнет, ни железо не бряцнет. Хорошо их благородие Глеб Константиныч обучил, значить. И то сказать: в иных ротах по сто, по полтораста душ уже схоронили, а ихняя рота - ровно заговоренная. В большом бою, оно, конечно, тоже православные ложатся - так на то и война, будь она неладна! А все ж за все время командирства у их благородия штабс-капитана тольки что пятнадцать мужиков и сгинули. Остальные - живы, слава богу. Пораненные, ясно дело, имеются, ну так оно и ничего: опосля лазарету - домой на побывку. А домой оно завсегда приятственно.

Где-то невдалеке раздались приглушенные голоса, затем что-то тихонько звякнуло, надрывно взвыла баба и тут же умолкла: должно быть чья-то крепкая ладонь зажала крикунье рот. А минут через десять перед фельдфебелем снова стояли Сазонов с солдатами. Варенец издал восхищенное шипение: каждый из стоявших перед ним держал на плече косу-литовку.

– Вот оно, значится, так, - Сазонов подошел к столбу, и каким-то очень привычным движением смахнул вниз провода.
– Чичас, Пров Савельич, до другого столба сбегам, там тоже скосим. А проволовку - с собой. Во-первых - пригодится для ча, а во-вторых - пущай-ка фрицы поищут, чего взад тянуть.

– Ловко, - признал фельдфебель.
– Ты давай-ка Сазонов, тогда и займись. А остальные: кому стоим, муфлоны, ровно бабы на сносях? Не спать, робяты! Собирай провода и мотай...

– Куда?
– робко спросил кто-то из новобранцев и тут же получил сакраментальный ответ 'На муда!'

Солдаты любили Львова не только за сытную пищу и заботу об их жизнях. Умение говорить на простом, понятном для мужика языке, добавляло в копилку командира не мало весомых плюсов. И все в роте охотно перенимали меткие словечки, злые определения и ехидные ответы своего штабс-капитана, который и не замечал, что речь его подчиненных постепенно наполняется анахронизмами.

Сам же штабс-капитан в это время осторожно шел вдоль нескольких домов разъезда. Его интересовал длинный пакгауз, в котором, наверное, и обосновалась железнодорожная рота. Во всяком случае, других строений, способных вместить этих военных железнодорожников поблизости не наблюдалось...

Он молча поднял руку и рядом с ним бесшумно возник утер Чапаев. Львов указал на пакгауз и сделал движение, словно открывал дверь. Потом провел рукой по горлу и приложил палец к губам. Василий Иванович понимающе кивнул и потряс растопыренной рукой. Штабс-капитан показал ему четыре пальца - мол, четверых возьми с собой. Чапаев снова кивнул и исчез.

Как Львов не старался, но так и не смог разглядеть не то, что фигур посланных на съем часовых, а даже намека, даже неясных теней. Вот только стоял себе немец с винтовкой у плеча, а вот уже и не стоит. А вот и еще один исчез. Ну, ладно, пора идти - пообщаться с железнодорожниками Кайзеровской армии в приватной обстановке.

И тут кто-то тронул его за рукав. Львов мгновенно обернулся, а в руке у него, точно по волшебству возник длинный кинжал. Но это оказался всего-навсего подпоручик Зорич, который, отчаянно жестикулируя, пытался показать, что него имеется важная информация. Штабс-капитан отступил несколько шагов назад и присел, скрывая и себя и возможные звуки разговора за высоким плетнем.

– Ну?

– Глеб Константинович, там какие-то странные пруссаки стоят. Во-о-он там...
– Зорич указал на небольшое помещение - то ли цейхгауз, то ли склад ремонтного оборудования, и продолжил взволнованным шепотом, - Форма у них странная. Не серая, а зеленоватая такая. Егеря, что ли?

– Егеря? Откуда им здесь взяться?

– Не знаю, но только это - не пехота. Может и не егеря, потому как кони у них...

– Много?

– Считать не стали, а на слух - десяток наверное...