Она вышла, не дав Ремусу вставить даже ни слова. Тот остался лишь сидеть в одиночестве, обдумывая ситуацию. Хорошего ничего не вышло. Хуже того, он вновь не знал, что ему делать, хотя лишь недавно много бы дал, чтобы вытащить девушку из депрессии.

«Но не такой ценой», — мрачно размышлял он.

Только ночью по пути в спальню он услышал тихий всхлип. Ремус остановился, прислушиваясь. Тоненький и тихий надрывный плач, задушенный подушкой. В сердце словно сдвинулся нож, поднимая из глубины нестерпимую боль. Он хотел бы зайти к ней, утешить, но понятия не имел, что сказать. Да и постеснялся.

«Она сама понимает, что жестоко себя обманывает. Но продолжает притворяться, что всё хорошо. Потому что если поверит в обратное, то не вынесет. Она сломлена и подавлена. И нет такого средства, что вернуло бы ей вновь равновесие. Только время. Посему, придётся подыгрывать»

Дни тянулись за днём, минули две недели. С каждым днём холодные щупальца мороза подбирались всё ближе, обхватывая поместье. И вместе с тем угасала надежда. Время шло, поводов рассчитывать на чудо не было, как не было и знаков Судьбы.

В конце ноября Марисса вновь угасла, погрузившись в прозрачную апатию.

Торг

Алекс Болк был понимающим человеком. Он внял беде Ремуса, узнав о гибели почти всех друзей и свалившейся на него «ответственности», а посему дал Люпину непродолжительный отпуск. Тем не менее, он понимал, что горе-горем, а домовик вечно в одиночку работать не может. Поэтому Ремусу вскоре пришлось вновь выйти на работу. Он понимал, что Марисса не остаётся в одиночестве — её навещали Молли и Меда, помогала по хозяйству эльфиха по имени Честа, но всё равно ему было тяжело покидать дом.

Да и навсегда уходить он не собирался. Три раза в неделю он пообещал являться к обеду и проводить время с детьми. Но прежде, чем покинуть дом, Ремус взял с Честы обещание позаботиться о Мариссе и не давать ей совершать глупостей. Он понимал, что домовиха его не имеет права слушаться, но после слов «ради блага твоей хозяйки» та приободрилась и приосанилась.

Дни тянулись тягучей каплей мёда. Вечерами Ремус возвращался в свою квартирку в Лондоне, падая почти без чувств. Он раз за разом поражался тому, насколько мала и пуста его квартира. Вечер за вечером он проводил, погружаясь в оглушительное молчание, настолько угнетавшее его, что он поспешно переодевался и падал спать. Давно он не чувствовал себя таким одиноким.

Потому в выходной, едва только проснувшись, он поспешно оделся, собрался и аппарировал домой к Мариссе. К разочарованию, негативные ощущения никуда не ушли. Грызущее одиночество не скрылось никуда.

Ремус прошёл в гостиную. Возле камина под строгим надзором портрета семьи Альфарда сидели трое детей. Эйприл что-то сосредоточенно малевала красным карандашом в альбоме, Рич с Хьюго с умным видом перебирали кубики с буквами. Девочка заметила его первая. Она отбросила карандаш и радостно протянула к нему ручки, восклицая: «Рема! Рема!».

Люпин обнял малышку, подняв её на руки. Девочка очень была похожа на Эда. Или на Лину, тут как посмотреть. Ричард же был уменьшенной коротковолосой копией матери. Даже в манере поведения чувствовалась разница между двойняшками. У Эйприл всегда было шило в нужном месте. Вот и сейчас, звонко чмокнув Ремуса в щёку, девочка начала выворачиваться из его рук, намереваясь присоединиться к игре брата и кузена. Ремус усадил девочку на ковёр и поднял глаза на портрет:

— А где Марисса?

Альфард только пожал плечами. Юная Вальбурга тем временем с любопытством взирала на возню малышни. Кажется, дети её заинтересовали.

— У меня жуткое чувство дежавю, — пробормотала она.

Раздался жуткий треск, на ковёр в ворохе искр появилась Честа. Кажется, домовиха не ожидала, что её выбросит аппарацией именно в гостиную собственного дома. Растерянно хлопая голубыми глазами, она вперила в Ремуса взгляд, после чего пронзительно запищала.

— Госпожа Марисса! Госпожа Марисса! — Пищала домовиха. — Я пыталась её остановить и отговорить, но она меня не слушает! Я поспешила к вам, как вы и просили, господин Ремус!

У Люпина оборвалось сердце. Словно оглушённый, он слышал слова «чердак» и «злая свеча». Не помня себя, Ремус бросился бежать к лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, он взлетел на последний этаж, бегом промчался вдоль галереи гобеленов и дверей, почти врезался в винтовую лесенку, ведущую на чердак и вскарабкался наверх, почти не чуя ног. Кулаком он выбил дверцу в потолке и выскочил в сумрачное помещение.

Со всех сторон на него дохнуло пылью и стариной. Вопреки мнению портрета отца, Альфард не выкинул ни одной вещи. Нет. Он просто отправил всё на чердак. В сумрачной и кажущейся бесконечной комнате, где господствовали пыль и пауки, теснились целые острова из старинной мебели, образовывая лабиринты. Что-то было аккуратно укутано простынёй или чехлом, что-то уже посерело и потускнело от времени и затхлого неподвижного воздуха. Что-то облюбовали в качестве строительной площадки пауки, заботливо обернув облюбованную мебель паутиной.