Пока он так лежал, переносясь мыслью в далёкую-далёкую Галактику, пришли гости, коллеги родителей, - Андрей Семёнович Захаров и его жена, Анна Григорьевна. Пахомов услышал характерный говорок Андрея Семёновича - с хрипотцой и кашляющим смехом. Грянули преувеличенно радостные возгласы матери, потом комок звуков распался: мужские голоса забубнили в комнате, а женские зазвучали на кухне. Пахомов слышал каждое слово, но продолжал лежать с закрытыми глазами, грезя про Люка Скайуокера и принцессу Лею. Потом всё же вылез из-под одеяла и открыл дверь.

На кухне Анна Григорьевна тёрла сыр в тарелку, а мать резала на доске колбасу.

– Знак жёлтой змеи - земля, - говорила Анна Григорьевна.
– Значит, будет приумножение богатства. И успокоение. А мы сейчас живём под знаком земляного дракона. Он покровительствует карьеристам. Недаром кооперативы везде пооткрывали...

Мать увидела Володьку и произнесла, сдув со своих глаз упавшую прядь волос:

– Проснулся, сынок? Поздоровайся с гостями. И переоденься. Праздник всё-таки.

– Здрасьте, - сказал Володька Анне Григорьевне. Та улыбнулась ему.

– Здравствуй. Хорошо поспал? Мы тебе, наверное, мешали.

Она была высокая, сухопарая, с бородавкой на шее. Пахомов помотал отрицательно головой и ушёл переодеваться. Напялив джинсы и чёрную футболку, спросил у матери: - Нормально, что ли?

Мать, нарезая хлеб, бросила на него взгляд.

– Нормально.

Пахомов прошёл в большую комнату. Там был притушен свет, в одном углу переливалась огнями ёлка, в другом надрывался, пульсируя холодным светом, телевизор. Отец, сидя на стуле за накрытым столом, говорил вольготно расположившемуся на диване Андрею Семёновичу:

– Да они нарочно кооперативы разрешили, чтобы свои деньги легализовать.

– Если так, зачем Чурбанова судят?
– усмехался Захаров.
– Он же - свой.

– Брежневские кадры вычищают. Ты посмотри: Громыко убрали, Долгих убрали, Чурбанова судят. Это ж Андропов ещё начал.

– Так что ж по-твоему, узбекское дело - тоже политика?

Отец не успел ответить - увидел вошедшего Пахомова. Володька поздоровался с Захаровым, присел в кресло. Гость сразу переключился на него.

– Ну что, как там в школе? Всё ещё учат любить дедушку Ленина?

– Учат, - пробурчал Пахомов.

– Наломал дров Владимир Ильич. Куда-то не туда нас повёл, а?

Пахомов пожал плечами, подумав при этом: "Зря ты так про Ленина".

– У нас будет конкурс на поездку в Болгарию, - сказал он.
– Вы что-нибудь знаете про Болгарию?

– Про Болгарию? Гхм... А что тебя интересует?

– Ну... что-нибудь.

Захаров почесал затылок.

– Да вот хотя бы... про Вангу слышал?

Пахомов замотал головой.

– Предсказательница. Слепая. Говорят, будущее на тысячу лет вперёд видит. К ней всё Политбюро ходит.

– Вряд ли их будут об этом спрашивать, - усмехнулся отец.

– Будут - не будут, а такие вещи надо знать. Жить в конце двадцатого века - и не слышать про Вангу! Ведь это тебе предстоит, так сказать, проверить, правду говорит бабка или врёт, - Захаров привычно закхекал и пошёл чесать языком: про инопланетян, тайну гибели Гагарина и загробный мир. Пахомов слушал, развесив уши. "Вот это да!
– думал он.
– Неужто увижу эту Вангу? Зыко! Обзавидуются все. Надо будет про Ленина её спросить".

В комнату вошла мать.

– Володя, я ж забыла - тебе гости мороженое принесли. Хочешь?

– Хочу!

– Ну возьми в холодильнике.

Пахомов убежал на кухню. Мороженое оказалось фруктовым, жёлтого цвета, в вафельном стаканчике. Мать начала расставлять на столе тарелки, Анна Григорьевна принесла широкую хрустальную вазу с мандаринами и яблоками. Мужчины вышли в подъезд покурить, а когда вернулись, Захаров оживлённо говорил:

– Точно тебе говорю, Ельцин Горбача скинет. Ты посмотри, какая волна поднимается. В следующем году - выборы. Горбачёв сам себе яму роет.

– Не дадут они ему работать, - с сомнением говорил отец.
– Съедят, как Хруща.

– Не скажи. Я в Ельцина верю. Он - мужик головастый.

Мать вытащила из шкафа юбку с блузкой и ушла в детскую комнату переодеться. Анна Григорьевна, усевшись на диван, принялась назойливо расспрашивать Пахомова про школьные дела. Тот уже привычно поведал ей про Болгарию. Анна Григорьевна оживилась, начала рассказывать про памятник какому-то Алёше в Софии и про мавзолей Димитрова. Потом вспомнила про курорт Слынчев Бряг. Захаров вставил свои пять копеек, сообщив, что "Слынчев Бряг" - это ещё и бренди.