Расставшись с Беляковым на углу Школьной и Северной, он помчался домой, бросил там ранец и, не переодеваясь, ринулся на работу к матери - поделиться новостью. Мать работала в старом двухэтажном бараке с металлической табличкой у входа: "Южно-якутская геологоразведочная экспедиция". Путь туда занимал полчаса, но Пахомов проделал его за двадцать минут. Прибежал распаренный, взлетел по продавленным деревянным ступенькам.

– Мама!

Две тётки, сидевшие за соседними столами, подняли на него глаза. В комнате висел запах картона и пыли. Через стену доносился резкий мужской голос:

– А вы ему так и скажите! Нет, мне этого говорить не надо. Я это и без вас знаю. А вот ему - скажите. Что? Да, именно так, слово в слово...

Матери в комнате не оказалось. Пахомов в растерянности обернулся к тёткам.

– Мама вышла, - пояснила одна из них, рыхлая, с ярко накрашенными губами.
– Сейчас вернётся. Ты посиди, подожди.

Пахомов присел на скрипучий стул, стащил с головы вязаную шапку и уставился в окно. По ту сторону заснеженной дороги громоздился точно такой же барак, на втором этаже которого, под окнами, висели авоськи с продуктами. Внизу, у огромной трубы теплотрассы, почти касавшейся металлическим брюхом сугробов, ошивались двое мальчишек в ушанках и коротких пальто: один сидел на трубе, постукивая по ней пятками, а другой опёрся о неё локтями и елозил ногами по снегу.

Пахомов перевёл взгляд на стократ уже виденную физическую карту Якутии, висевшую на стене, посопел, грызя замёрзший край рукавицы, затем встал и направился в коридор. Но выйти он не успел - прямо в дверях столкнулся с матерью. Та разговаривала с Карасёвым, отцовским знакомцем, чьи дети (сыновья-двойняшки) учились на класс младше Пахомова (хотя были его ровесниками). Пахомов дружил с ними - обменивался книжками и марками, играл в казаков-разбойников. Карасёв был человеком с достатком: работал директором ресторана и единственный во всём посёлке имел видеомагнитофон. Ещё у него в квартире висел большой настенный календарь с иероглифами - то ли японский, то ли китайский: на больших глянцевых листах переливались яркими красками зелёные горы, домики с вывернутыми крышами и красивые женщины в цветастых длинных платьях.

Мать говорила Карасёву, сжимая в правой руке целлофановый пакет с конфетами:

– Да-да, до встречи, Александр Иванович. Спасибо за конфеты.
– Она наткнулась спиной на сына и ойкнула: - Володя? Ты чего тут?

Пахомов, потирая нос, мрачно глянул на Карасёва.

– Здрасьте!

Тот осклабился, подмигнул ему и застучал подошвами меховых ботинок по лестнице. Он был высокий и грузный - казалось, ветхая лестница не выдержит его веса и рухнет.

– До свидания, Людмила, - крикнул он снизу, исчезая за поворотом.

Мать погладила сына по голове.

– Нас в Болгарию посылают!
– выдохнул Пахомов.
– Вернее, конкурс будет. Кто выиграет - поедет.

– Да ты что?
– восхитилась мать.

– Да! Можно, я буду участвовать?

– Конечно!

– Спасибо!

Он начал взахлёб рассказывать ей о конкурсе, а мать ласково смотрела на него сверху вниз и улыбалась.

– Тебе, наверное, почитать что-нибудь надо о Болгарии, - сказала она.

– А что?
– спросил Пахомов.

– Ты зайди в библиотеку и скажи: "Мне надо что-нибудь о Болгарии". Тебе подберут.

Пахомов шмыгнул носом.

– Тогда я прям сейчас туда и пойду.

– Погоди, куда понёсся? Вот возьми.

Мать достала из пакета несколько конфет и высыпала ему в подставленную рукавицу. Пахомов обалдел. Это были "Каникулы Бонифация". Он их пробовал два раза в жизни, на Новый год.

– Только не ешь все сразу, - улыбнулась мать, поправляя ему шарф.

– Ага, - кивнул Пахомов.

Он развернул одну конфету, сунул её в рот, остальные ссыпал в карман.

– Ну беги, - сказала мать, и крикнула вдогонку: - Суп разогрей. В холодильнике. Только смотри, чтоб не выкипел.

Пахомов вылетел на улицу и, жуя конфету, припустил вдоль теплотрассы. Тягучая пастила таяла на языке.

– Здрасьте!
– выпалил он, вваливаясь в библиотеку.
– Мне нужно что-нибудь о Болгарии.

Библиотекарша - тонколицая, худая, с химической завивкой - оторвалась от журнала с картинками женщин в вязаных кофтах, неторопливо произнесла:

– Не надо кричать. Что именно о Болгарии?

– Не знаю. У нас конкурс будет про Болгарию. Вот мне и нужно что-нибудь.

Вздохнув, та лениво поднялась и ушла за деревянные стеллажи, заставленные потрёпанными книгами. Долго возилась там (Пахомов успел сопреть в своём пальто), потом принесла какую-то тонкую книжку в мягкой обложке. "Наши друзья сентябрята", - прочёл Пахомов. Под заглавием вышагивали радостные дети в красных галстуках.

– Это о Болгарии?
– усомнился он.

– О Болгарии.

– Тогда я её возьму. Спасибо!

Он жил на улице Островского - единственной в посёлке, застроенной панельными пятиэтажками. Окна торцевой квартиры на четвёртом этаже смотрели на угольную ТЭЦ, дымившую по ту сторону огороженного катка. Широкие подоконники были заставлены горшками с буйно разросшейся зеленью. Её сажал отец, мечтавший о собственном саде. Иногда, где-то раз в полгода, среди этих зарослей набухала маленькая оранжевая помидорина, которую отец торжественно преподносил Володьке. Помидорина была не больше вишни, она лопалась во рту, растекаясь кисловатым соком.