– Какая ещё логика?
– откликнулся Егор.
– Ты у кого её искать вздумал? У баб? Они другим местом думают.

– Да ты сам - женоненавистник, - заметил Гаев.

– И горжусь, - заявил Мосолов. Он поднялся, сходил на кухню, принёс ещё одну баклагу пива. Разлил по кружкам.
– И вообще, бабы любят, чтобы о них вытирали ноги.

– То-то ты по Наташке сохнешь, - сказал Гаев, напомнив о неудачном втором браке Егора.

– Наташку не трожь. Наташка - моя вековечная любовь.

– Чего ж тогда из квартиры её вытурил?

– Да потому что невозможно уже было.
– Мосолов устремил на приятеля внимательный взгляд и ухмыльнулся.
– Даже не пытайся это понять. Бразильский сериал и достоевщина в одном флаконе. Я сам это до конца не понимаю.

– Да уж вижу.

– Она ведь два аборта делала из-за собственной дурости, - продолжал Мосолов.
– Я когда с ней жил, чувствовал, что деградирую. Книги перестал читать, не общался ни с кем. А сейчас только о ней и мечтаю. Люблю её, стерву. Звонил даже однажды по пьяни - на тёщу попал.

– Странная у тебя какая-то любовь. Самоедская.

– Не то слово! Я уже всем надоел этими стонами. Каждый месяц с новой бабой, а Наташку забыть не могу.
– Он не спеша опорожнил кружку, поставил её на стол.
– Когда выгнал её, через пару недель кинулся в школу, где она работала - мириться. Захожу, спрашиваю у охранника: где такая-то? А он мне: "Ты кто такой?". Я говорю: "Муж". А он: "Ни фига. Это я теперь - муж". Такие дела. Месяца два в себя прийти не мог, пока Танька... ты её не знаешь... отличная девка... меня прям вот на этом столе не изнасиловала.

– Она - тебя?
– не поверил Гаев.

– Она - меня, - подтвердил Мосолов, разливая по новой.
– Самое интересное, что когда мы с Наташкой расстались, у неё всё пошло так, как я предсказал. Спуталась с этим охранником, развелась, ну и кому она сейчас нужна?

– Тебе, - ухмыльнулся Гаев.

– Это правда, - серьёзно закивал Мосолов.
– Я иногда представляю, что мы опять встретимся. Как себя поведём? Тут возможны два варианта: либо пройдём мимо, не заметив, либо кинемся друг другу в объятия.

– А потом что?

– А потом то же, что и раньше: поживём вместе и разбежимся.

– Ну и надо оно тебе?

– А по другому не могу.

Гаев махнул рукой. Он уже захмелел. Пиво всегда оказывало на него сокрушительное воздействие. С двух литров Гаева тянуло на подвиги и психоанализ. Обычно за этим следовал третий литр, но сегодня Гаев хотел сохранить остатки благоразумия, чтобы завтра не брести к научнику с больной головой.

Он поднялся на ноги.

– Ну, я пойду.

– Давай, - согласился Мосолов, валясь на диван и беря со стола мятую пачку сигарет "Парламент".
– Провожать не буду, закроешь дверь...

– Ага.

В окно бил алый сумеречный свет. Сизое небо рассекали ватные, будто пропитанные йодом, облака. По крыше противоположной девятиэтажки бродили голуби. Сквозь открытую форточку шумели деревья.

– Ты смотри не угори тут, - пожелал напоследок Гаев.

– С пары литров пива? Шутить изволишь?

Едва вышел из подъезда, позвонила маманя.

– Володя, ты где?

– Домой иду. К Мосолову зашёл по пути.

– А, ну хорошо...
– Она помолчала.
– Ты как, пьяный?

– Да нет... почти. Немного пива выпили.

– Ну давай. Жду.

Он пересёк утонувший в темноте двор, освещённый по краям фонарями, вышел к шоссе и, приплясывая, зашагал по тротуару. В жёлтом кругу света на блочной стене дома чернела надпись: "Буржуев на нары - рабочих на Канары!". Гаев прочёл её, засмеялся, глядя на чёрное, беззвёздное небо и бледную луну, рассечённую царапинами облаков. И тут его накрыло. В голове, словно по какому сигналу, побежали строчки:

Мы сидим вдвоём

Я с тобой сижу за одним столом

Мы сидим и пьём

Каждый думает о своём

Я сижу, молчу

Слышать, видеть, знать не хочу

Я задул свечу

Мне почти никак, я сижу, молчу

Темнота, весна, одинокий дом

За одним столом мы сидим вдвоём

Он остановился, проговаривая про себя этот текст. Непослушными пальцами вытащил из заднего кармана джинс блокнот в покоробленной от влаги картонной обложке, из другого кармана извлёк ручку. Прислонился спиной к фонарю и начал торопливо записывать. Строчки разбегались, полстраницы закрывала тень от руки.