– Мне показалось, - остановился он и, не глядя на меня, а куда-то в бок, робко и чуть неспокойно. – Что ты хочешь, чтобы я ушел, - Я открыла рот. Да ты ж мой проницательный! Возьми с полки пирожок. Но почему я одновременно с этим поняла, что не хочу его ухода именно сейчас? Я-то ещё здесь. И пусть Хенсок «нанял» меня для вытравливания этого вцепившегося в Каясан зверя, но я пришла сюда за разоблачением нарушителя моего покоя, и мне нужен комфорт и безопасность, которые мне создаёт именно этот аскет-отшельник.

– Мне… не столь важно, уйдешь ты или нет, - слукавила я, подойдя к нему ближе. Он держал тяжелое ведро на вытянутой вниз руке, но, похоже, его это ничуть не тяготило. – Я просто хочу немного растормошить тебя. Ты… слишком в себе. Грустный и несчастный. А разве веселье плохо для буддиста?

– Я не несчастный, - ещё печальнее произнес Лео. Да, именно таким тоном об этом сообщают! Нет, я бы даже не назвала это печалью. Это глубокий и неискоренимый флегматизм, безветрие на эмоциональных полях, неурожай гормонов счастья. Да и некоторых других, судя по всему.

– Тогда почему ты не бываешь весёлым?

– Бываю.

– Я не видела, - упрямо скрестила я руки на груди. Лео развернулся и пошел дальше. Надо было ожидать. Не спорить же он будет. Это невиданная экзотика для нашего тигролюба. Он закончил путь, как обычно, у печки, возле которой развернулся, тряхнув густой челкой темно-блестящих волос. Когда она падала ему на глаза, они выглядели немного загнанными и плутающими. Лео одернул рукава, мелко суетясь вокруг оси, будто подготавливаясь к чему-то. Так водят задом кошки перед прыжком. И вот, оно созрело:

– Жизнь не состоит из одного смеха. – выскоблил изнутри себя монах, тотчас придя в смятение, что меня надо обойти и выйти отсюда, но я предусмотрительно перекрыла собой весь промежуток между столом и печью.

– Из одного него – нет, но это не значит, что он в ней должен отсутствовать! Чего плохого в том, чтобы расслабиться и пошутить с друзьями? Ты с твоими прежними приятелями болтал, бегал, играл? – молчание.
– Ты же запросто можешь сдружиться с кем-то из новичков! Вот, Сандо… Конечно, он тоже не тот, кто склонен к юмору…

– Иногда… - тихо пролепетал Лео. Я моментально заткнулась, чтобы не разрушить эту попытку. – Иногда… самую большую боль… причиняют те, кто много смеётся, - Лео посмотрел мне в глаза. Когда он говорил особенно неслышно, его губы сводились в маленький кружочек, почти не размыкаясь. От волнения, он облизал губы, и я почему-то сфокусировала своё внимание на этом. – За своим смехом не видно чужих слёз, - спрятав взгляд и ссутулившись, он шаркнул ногой, намекая, чтобы я отошла. – Поэтому я стараюсь не смеяться.

Меня поразило это признание. От затянувшегося родничка до пяточных чакр (и ладно, что таких нет в природе). Просто через всё моё тело прошёл разряд, очередное открытие, принявшееся меня засасывать в пучину восторга этим созданием. Я вновь осознала, что причина идёт откуда-то из раннего детства и прежней жизни, до монастыря, но он говорил и о другом. Он не смеётся, понимая, что на душе многих мальчишек тяжесть и горечь. Он не смеётся, чтобы не оскорбить чужого горя. Он не смеётся, не только потому, что кто-то жестокий, видимо, много смеялся над ним когда-то, но и потому, что ему не хочется быть жестоким самому. «За своим смехом не видно чужих слез» - повторила я про себя и отошла, выпустив Лео. Я подумала, что если бы перед нами была вода, а не пол, он бы по ней пошел*.

Примечание к части * аллюзия на библейский фрагмент о том, что Иисус ходил по воде. Хо имеет ввиду повышенную святость Лео

2 октября. Вечер

Чимин подошёл ко мне после ужина, когда я осталась одна у умывальника, над которым терла тарелки. Под ним стоял большой чан, в который стекала грязная вода. Тяжелый, его тоже потом нужно было выносить и выливать.

– Хо, я хотел извиниться, - уперев палец в стол, завертел он им, скосив взгляд к нему же. Стесняется. А я сильно удивилась. Во-первых, я вообще не думала, что он всё-таки станет говорить со мной с этих пор. Во-вторых:

– За что?

– Не знаю, но вдруг было что-то, - Мин взял возле раковины ложку и вертел её в руке, чтобы заняться чем-то. – Я же не знал, что ты… я не делал ничего такого, что тебя обидело?

– Нет, всё в порядке, - улыбнулась я смущенно.

– Я тебя ничем не оскорбил?

– Нет, совершенно, - успокоила я его, даже не пытаясь вспомнить. Он не тот человек, который может нанести моральный вред. Да и абсолютно голым я его не видела, в отличие от многих, так что если моя психика и скрипела, съезжая, то не по его вине точно.