— Но рыбак — не ты. — Возразил голос. — Рыбак — я. Чего тебе бояться. Разве ты забыл, как Христос кормил голодных хлебами и рыбами?

— Это ты называешь хлебом? — Жоффруа презрительно показал на блюдо с какими-то семенами.

— Ими питался Креститель. Мы следуем ему. Негоже и тебе отказываться, если голоден по-настоящему.

— От такого угощения отвернется даже бедняк. Рожковое дерево не заменяет хлеба. Так ты проявляешь гостеприимство? Или под его видом насмехаешься над нами?

— Ты слишком привередлив, — успокоил голос. — Мусульмане перекормили тебя. Еще бы. Полный желудок делает более покладистым. Зато мы привыкли довольствоваться тем, что имеем. Не мешай тому, кто по-настоящему голоден.

— Ты хочешь накормить? Или угрожаешь?

— Я даю то, что ем сам. — Голос Дю Бефа вновь сорвался и странно пискнул. — Помни, святой Варфоломей ловил такую рыбу. Я следую ему. Погоди. Если опасаешься, я отведаю угощение вместе с вами.

Возникло молчание, а потом, должно быть по приказу, слуги совсем убрали свет. Теперь горел всего один светильник в конце стола. В колеблющем свете я разглядел ползущую по стене тень, строгий рисунок сухого дерева без листьев и корней. Голые ветви сплелись между собой, как линии человеческого тела. Руки были подняты вверх и раскинуты над головой, ноги сведены судорогой. Человек был распят, погибал здесь и сейчас, прямо на наших глазах. Колеблющийся свет раскачивал и бросал тень из стороны в сторону. Занавес, между тем, распахнулся, и темная фигура шагнула к нам. И жаровня вдруг вспыхнула, зашипела, будто залитая огнем. Клубы дыма заполнили комнату. Стало трудно дышать, но дым хотелось вдыхать еще и еще. И самой тьмы, будто, ни стало. Яркий свет, все оттенки красного были здесь — от розового света весенней зари до сгустившегося до смоляной черни цвета запекшейся крови. Время замерло. Не знаю, сколько его минуло, прежде чем я очнулся.

— Ты забыл молитву, Жоффруа. — Расслышал я голос. И хозяин смутно стал виден, призраком за дальним концом стола. — Неужели язычники отучили тебя? Почему ты опасаешься христианской трапезы? Посмотри. — Тень протянула руки к тарелке, взяла рыбу и поднесла ее к неразличимому лицу.

— Не тебе говорить. — Оборвал Жоффруа. — Молитва спасала меня все эти годы.

— Теперь ты можешь укрепить ее. Вино — оно и есть Его кровь.

Слуги ходили за нашими спинами. Огонь в жаровне вспыхнул.

Вновь все заполнилось дымом. Зажегся иной мир, видение разгорелось и ушло, а распятие на стене сдвинулось, руки сошлись за головой, потом протянули мне чашу. Действительно, на какой-то миг сознание мое прервалось, и в руках оказалась чаша с круглым дном, которую никак нельзя было поставить на стол, не разлив содержимого. Чаша была похожа на половину тыквы с оправленными в металл краями.

Дю Беф в странной неуверенности, как будто нащупывая опору, поднялся и стал пить. Мы выпили вслед. Я понял, чаша сделана из человеческого черепа. Вино было очень густым и сладким, последняя капля застыла на подбородке.

— Теперь мы причастились, как положено. — Произнес Дю Беф. Голова у меня закружилась и упала на грудь. Я оперся о стол и только так устоял.

— Дайте ему воды. — Распорядился Дю Беф. Казалось, он видит в темноте, и не упустил минуту моей слабости. Вода оказалась холодной с привкусом лимона. Я пришел в себя.

— Не богохульствуй. — Обращался Жоффруа к хозяину. — Он осуждает тебя.

— Вот этот? — Дю Беф поднял руку и кулаком показал на стену, где корчился распятый. — Или тот? — Он ткнул куда-то, я не уследил за его жестом. — Скажи, кого из них освятил Креститель? Знаешь ли доподлинно?

— А ты знаешь? — Я с удивлением узнал собственный голос.

— Знаю. — Решительно сказал Дю Беф. — В моем евангелии сказано. — Он хотел подчеркнуть голосом слово моем, но сорвался на писк голодной крысы. Он помолчал и продолжил спокойно. — Видите, что хотите, а не то, что есть. Вместо Сына казнили другого, а Сам уцелел. Господь не пустил его.

— Как смеешь говорить так?

— Потому смею, что стоим сейчас на том месте, где в пещере таилось свидетельство. — Дю Беф притопнул ногой по полу. — Слышал про Варфоломея, с которого живьем содрали кожу? Сами христиане выдали его язычникам, чтобы скрыть тайну свидетельства. Но слово сохранилось. И ведет избранных.

— Я и раньше говорил тебе, Дю Беф, — сказал Жоффруа. — И теперь повторяю. Дух твой в плену.

— Потому что сам не веришь. Укрепился в упрямстве. Отказываешься признать Крестителя.

— Вместе с Сыном признаю, а не против Него.

— Служишь самозванцу. — Вновь сорвался голос Дю Бефа.

— Не самозванцу. Господу. Помимо тебя и ереси твоей.

Дю Беф на мгновение замолк и вновь заговорил. — Креститель образумил, научил жить. Потому следую ему, не питаюсь заблуждениями. А ты довольствуешься ими. Думаешь, хвалишь Господа, а сам ловишь солнечный луч кривым зеркалом. Не зажжешь от него даже свечи.

— Никто не может обвинить меня. — В ярости сказал Жоффруа.

— Я могу. Ищешь мира с язычниками. А для тех одна проповедь — кнут. Просишь у них подачки. Отпускают тебя с миром, потому что не боятся.

— Хочешь оскорбить? Так я тебе скажу. Где ты был, когда они брали меня? Не сдвинулся с места, вместо того, чтобы придти на помощь.

— Это и есть наказание за твое неверие. — Дю Беф заговорил спокойно. Но слова ворочались тяжело, будто что-то мешало. — Только ты не образумился. Ищешь позорного мира. — Показалось, что Дю Беф кивнул в мою сторону. — Вместе с ними.