Эти и другие размышления стали итогом многодневных бдений над рукописью Пелагия. Как библиофил, не могу не похвастать еще несколькими манускриптами. Раз за разом я перечитываю свидетельство некоего римлянина Иовиниана, которое соответствует по времени записи Пелагия, то есть четвертому или пятому векам после Рождества, само это время можно вообразить рассадником ересей самого разного толка. Скандальный Иовиниан утверждает, что дева Мария после рождения Иисуса произвела на свет еще шестерых детей — четырех мальчиков и двух девочек. Все они впоследствии жили в Палестине и Александрии, слушали проповеди единоутробного брата и примкнули к его учению. Потому многие апостолы — Христовы братья не только по убеждению, но по крови. Заинтересовавшись этим свитком, я расспросил христиан, издавна живших в городе, и узнал, что эта легенда до сих пор упорно бродит в Палестине, смущает умы и с успехом используется еретиками для отрицания божественной природы Христа.

Теперь я больше понимаю, откуда взялись разногласия между нашими и греками о единосущности Отца и Сына. Ереси, как в кривом зеркале, отражают суть спора. Сам я верую в истинное Евангелие, но любопытство, которое предшествует овладению истиной, толкает меня на размышления. Прожив изрядное число лет, я твердо усвоил, что собственными сомнениями не следует смущать других. Об этом пришлось вспомнить, когда в Иерусалим прибыл Франсуа — сын моего покойного друга. Этот юноша обуреваем видением о своем предназначении к служению Святой Деве, и пытается угадать ее волю в событиях собственной жизни. Его суждения на этот счет показались мне незрелыми. Наши клирики несомненно признали бы в нем еретика, пусть даже его устремления оправданы чистотой помыслов, а мужество и военное умение приносят пользу общему делу. Я же не стал смущать этого юношу плодами собственных размышлений. Всех заповедей может не хватить сомневающемуся, чтобы избрать путь. Но уверенному в своей правоте, проще и ошибиться, в то время, как сомнение оберегает от поспешных суждений и последующих ошибок.

С годами меня все более утомляет долгое общение. Фреина — единственный человек, который нужен мне постоянно. Удивляюсь, как эта женщина может угадывать мои желания. Кругом я слышу насмешки о женском уме и сущности женской природы, потому утверждаю — мне повезло. Однако, прочный союз требует единства сторон. Поэтому я готов принять похвалу в собственный адрес. Я развлекаю себя этим суждением.

Не перестаю удивляться, как быстро течет время. Я сужу о прошлом без предвзятости, ожесточения и обиды. Душевное равновесие помогает мне участвовать в работе городского самоуправления. Есть люди, которые любят проводить за разговорами целые дни, я же бываю лишь по приглашению, от пустых разговоров решения не становятся лучше. Король хочет сделать меня своим хронистом. От этой чести я уклоняюсь, предпочитая оставаться свободным. Так же и с посещениями дворца. Ссылаясь на здоровье — а оно достаточно хорошо, чтобы получать скромное удовольствие от жизни и достаточно плохо, чтобы иметь возможность при случае на него сослаться — я посещаю дворец по собственному усмотрению. Но бывают исключения, королю хочется порассуждать перед принятием важного решения, он приглашает меня сыграть в шахматы. Тогда я должен идти. Иногда беседа увлекает настолько, что мы перестаем следить за доской, и партия остается неоконченной.

Хочу подчеркнуть искреннее и глубокое уважение к нашему королю. Говорю об этом потому, что порядок наследования короны еще не утвердился, а Готфрид — первый наш король даже отказывался от этой чести, говоря, что негоже становиться земным царем там, где потерпел Царь Небесный. Я хорошо помню, как проходили первые выборы. Благочестивость Готфрида, была засвидетельствована разными лицами. Приведу пример. Повар Готфрида жаловался, что не может заставить своего хозяина сесть за стол после возвращения из церкви. Его потрясение было столь глубоким, что не мог взять в рот даже куска хлеба.

На смену Готфриду пришел нынешний король Болдуин. Его прежние поступки вызывали нарекания. Особо старались святые отцы, пытавшиеся взять на себя управление городом. Но воля умирающего Готфрида — а он непременно хотел завещать правление своему брату — решила дело в пользу Болдуина. И тот подоспел из Эдессы, прорвавшись сквозь полчища сарацинов. С тех пор прошли годы, и они подтвердили правильность выбора. Болдуин выслушивает всех, проявляя терпение и снисходительность не только к восхвалению, но замечаниям и даже упрекам. В рассуждения о нашем будущем вмешиваются даже женщины. Сейчас это герцогиня Миллисента. Со времени ее прибытия, город лихорадит, как от болотных испарений. Теперь, когда Жоффруа свободен, Миллисента нашла новых врагов, вернее, сделала их из вчерашних союзников. Я имею в виду византийцев, которые, оставаясь в тени, давно подталкивают нас к войне с Дамаском.

Сами византийцы не не устают напоминать о присяге на верность Константинополю, данной Готфридом во время похода, но бессовестно забыли, что сами же предавали нас своей хитростью и бездействием. Зато теперь, когда мы вернули Иерусалим христианскому миру, не устают напоминать о своих претензиях и, как могут, подкапывают корни ненавистного им Рима. Византийский посол не устает жаловаться на здешних миссионеров. Их деятельная любовь византийцам явно не по душе. Теперь у них объявился новый враг. Это братство рыцарей, расселившихся в окрестностях дворца и бывшего Соломонова храма. Пока о них известно немного. Предводительствуют рыцари из Франции Роберт Пайенский и Сент Омер. Их рвение одобряют бароны, живущие на север от Иерусалима, те стремятся упрочить владения за счет Сирии и Антиохии. Папа с одобрением относится к рыцарским орденам и постоянно посылает к нам на служение людей из Европы. Те должны умерить пыл греков. Я вздыхаю. Для наших людей и для византийцев было бы больше пользы в дружном противостоянии общему врагу — мусульманам.

При прошлой встрече Болдуин, задумавшись перед атакой короля — представляю с каким чувством он переставляет эту фигуру — сказал, что войны не удастся избежать. Предложение сделано венецианскими послами, которые тайно прибыли на одном корабле с Раймундом. Венеция готова прислать флот для совместной осады одной из приморских крепостей. Яффа слишком тесна для приемки грузов, а Венеция задыхается от товаров. Ворота на восток открыты для Константинополя шире, чем для латинских городов. Греки богатеют за наш счет. А между тем, именно мы удерживаем мусульман от вторжения в Византию. Такое положение Венеция считает несправедливым для нас и для себя, тем более, что Константинополь явно и тайно отдает преимущество Генуе. Интересы Венеции страдают день ото дня, и они готовы отправить флот для совместных действий. Они начнут с моря, мы поддержим с суши.

Тут король поднял коня, подержал его в руке, размышляя, и многозначительно поглядел на меня — Им нужно время, чтобы собрать флот. Понятно, это требует строжайшего соблюдения тайны.

— Каковы их предложения?

— Договор. Совместное управление захваченными городами и прочный военный союз.

— Мы станем ждать помощи и свяжем себя. А чем они лучше греков?

— Потому я не дал ответа. Пока.

— Если воевать, лучше идти в направлении Египта, там мусульмане значительно слабее, чем в Сирии. А византийцы хотят, чтобы мы шли им навстречу. Мастера воевать чужими руками.