Подеста слушал, слушал со скукой и махнул рукой. — Не знаю его. — Повторил греку. — Делайте, что хотите. Франк? Ну и что. Если считаете, что нарушил закон, наказывайте. Ваш закон, вам и судить. А наши люди законы чтут. — И подеста кивнул греку, показал, разговор закончен. В сторону Михаила не глянул.

Так Михаил попал в константинопольскую тюрьму. На краю чужого мира он не мог рассчитывать на снисхождение. Он был никто, безвестный контрабандист, поднявший руку на могущество империи. Таких держали в тюрьме, наказывали примерно, чтобы показать пример остальным. Участь его была решена. Был он бессрочно государственным имуществом, рабом, и, судя по крепкому здоровью и прошлому занятию, должен был стать подневольным гребцом на галере. Иметь свою миску, цепь от ноги к борту, место для сна, кусок холстины, чтобы не околеть от холода.

Недолго оставалось ждать приговор, когда в каменную клетку привели худого неугомонного старика. Тот расхаживал во тьме, натыкаясь на стены, и постоянно бормотал, пока Михаил лежал безучастно. До Василия — так звали старика, Михаилу не было дела. Потом старика куда-то забрали и вернули обозленного до крика, так что бросался на стражу. Михаил и это пропустил. Некоторое время пробыли вместе, пару раз похлебку успели разнести, значит, два дня миновало. И стал слышен шум, лязг, запоры стали открывать сразу на многих дверях. И о них не забыли. Вытолкали взашей в толпу, наставили со всех сторон острия и повели. Хоть не знал никто, куда, а все равно многие радовались, лишний раз божий свет увидеть. А то сомневались, остался ли он.

Набралось человек тридцать. На глаз толпа не малая. Шумели, конечно, особенно задние, которых, не церемонясь, молотили по спинам и подкалывали, как зверей. Весна пришла, пока они гибли во тьме, лучи солнца еще силу не набрали, но гладили лица. А это — подарок, которому только узник знает цену. Так с шумом и криком согнали всех в угол большого тюремного двора, подождали еще толпу, которую пригнали из других дверей, перемешали всех без разбора. Стали ждать, а пока осматривались. Узники были плотно окружены солдатами. Еще одна цепь растянулась по верху стены, опоясала тюремный двор. Стояли солдаты густо, шагу лишнего не сделаешь. А напротив толпы были уложены две поленницы, стенами, как сруб для жилья, высотой в человеческий рост. Над одной поленницей стоял громадный крест, до перекладины с земли было не дотянуться. Даже выше тех, что служили когда-то для распятия, хоть, похоже, для той же цели. А над другой поленницей креста не было. Возле обеих стояли солдаты, только вместо оружия держали в руках факелы. Один дымил чадным смоляным столбом, а остальные — незажженные, были пока наготове. Виден был и сам огонь — из огромного котла, который густо клубился дымом. Пламя, выплескиваясь за край, на ярком свете было почти белым. Все ясно, куда яснее. Толпа заволновалась, но копья уперлись в каждого, кто стоял перед солдатами, а за первой выстроилась еще шеренга с оружием наготове. Осталось самому грудь себе проткнуть, и узники смирились. Пока привыкали, разглядели сбоку большой помост, крытый ковром, и богатое кресло. Взошел на возвышение старик, уселся. По одежде, по приветственному крику стражи можно было догадаться, не видя и не зная ранее. Важнее важных. Сам император. Долго разглядывал толпу. Потом нашел взглядом в глубине, ткнул пальцем, стража выволокла наружу беспокойного Василия. Подтащили к подножию трона.

— Ты признал, — медленно и громко выговорил император, — что развращал мою страну ересью. Отравлял ядом. Смерти желал нашим подданным. Сам об этом сказал при свидетелях. Также признал, что хотел разрушить империю, созданную единой волей и милостью Господа. Против него ты сеешь дьявольские измышления. Так это?

Василий молчал.

— Сам знаешь, что так. — Подтвердил император. — Знаем также, что среди этих, — император показал рукой на толпу, — много твоих тайных сторонников, которые клянутся в верности, а про себя порочат нашу власть, жаждут ей гибели и способствуют. Справедливо будет, если вы и сами погибнете, те, которые злонамеренной ложью подбиваете народ к бунту. Я — император говорю — так будет справедливо.

Все вокруг стихло. Узники и стража будто слились воедино в ожидании. Только разная им предстояла судьба. Тени тех, кто стоял позади на стенах, протянулись вперед к ногам императора, к гордо распрямившемуся перед ним Василию. Были они и тени их копий, как большие птицы, слетевшиеся на пир. И чадное пламя трещало, поглощая дерево, ждало своей пищи.

— Обо всем ты рассказал. — Обратился император к Василию. — Только милость Божью не помянул. А наш Бог милостив. Ты его хулил, крест обличал. А он дает тебе выбор. Умереть в святотатственном заблуждении, как жил, или вернуться к Нему. Добровольно. В этом я тебе помогу, а Господь пусть рассудит. Выбирай себе костер.

Как ровно не стоял Василий перед своим судьей, а еще больше распрямился. Вытянулся весь, ничего не говоря, потом сплюнул гордо, глядя на императора с ненавистью, и шагнул. Походка у него была молодая, упругая, будто не на казнь шел. Стража придерживала за локти, от нее освободился, стряхнул руки и пошел сам. На крест не глянул, выбрал другую поленницу, зашел внутрь и там встал, только голова его белела над бревнами. Там его привязали, и стража вернулась к трону. Император смотрел на толпу молча, потом подозвал одного из своих. Взошел к нему человек в белой хламиде, выслушал указание, вернулся к узникам, осмотрел, прохаживаясь за спинами солдат, ткнул пальцем в Михаила. Выдернули его крепкими руками, поставили перед императором.

— А тебе, франк, тоже захотелось попробовать огня? — Спросил Алексей. Император смотрел не без любопытства. Ни злобы, ни сочувствия не было в его взгляде. А только холодный интерес к свойствам натуры. Как мальчишка обжигает крылья бабочке, хорошо ли горят, будет ли трепыхаться, а, может, так и полетит с горящими. То-то интересно.

— Ну, франк. Что скажешь?

— Ночью в лодке был. — Михаил хрипел, в горле сохло, слова выходили с трудом. — Говорят, запретное возил, но не знал я.

— Думал, тайком ради удовольствия посылали. В чужой дом шутки ради просили залезть и вынести, что плохо лежит. Так? Несмышленый ты? — Император о чем-то переговорил со своим. — А вот твои хозяева от тебя отказались. Не знают, не ведают, кто ты, откуда. Отдали под наш суд. А у нас закон такой — за контрабанду смерть. Вот так, франк, скажи спасибо тому, кто нанимал. И меня тоже благодари, окажу тебе милость. Если тому отступнику дали выбрать, ты — христианин, чем хуже. Выбирай себе костер.

— Не виновен я. — Затвержено повторил Михаил.

— Врешь. Сам знаешь, что виновен. — Припечатал император. — Делай, что говорю, не то сами отведем. Хочешь, умрешь, как христианин, а хочешь, к этому смутьяну.

Император взмахнул рукой, и стража поставила Михаила между кострами. Он шагнул в сторону креста. Ноги не слушали, едва держали. Внутри поленницы врыты были несколько столбов и снизу было подложено, чтобы горело сразу со всех сторон. Смола была густо разлита между бревен. Голова шла кругом от смоляного духа. Михаила плотно прижали к дереву, обмотали веревками. Теперь солнце било прямо в лицо, слепило и видеть он почти не мог, только перекладину креста над собой и голубизну неба.