— Здравствуй, странник. — Услышал Василий и удивился. Императорские слова были обращены к нему. Алексей разбросал руки на подлокотниках, откинулся в глубину трона и глядел на Василия не строго, а больше лукаво. Как будто они были старые приятели и, сойдясь, собрались поговорить, отвести душу. Впрочем, по возрасту они были равны и могли понять друг друга лучше, чем глупая молодежь, безрассудно отвергающая мудрые советы. Ничего, узнают, если доживут. А пока император пальцем поманил Василия к себе, а страже махнул, велел удалиться. Те ушли, дверь закрылась.

— Подойди, не бойся. — Распорядился император. — Одни мы. И чего бояться нам, ожидающим смерти. Так ведь?

Василий молчал, разглядывая венценосца. Вот ведь, пришлось. Алексей был, действительно, стар. Усталость была в лице, только издали казалось оно благообразным и величавым. А ближе и морщины были заметны, и желтизна, словно запеченной, кожи, и россыпь бурых пятен, как ржавчина. Пожалуй, Василий выглядел здоровее, хоть ел-пил не на золоте. Еще один довод в его пользу. Не гонись за мирским. Видно было ясно — глаз у Василия был зоркий — одряхлили императора долгие годы власти, трудно дались. И смертный час, похоже, близок. Старик и только.

— Что нам бояться? — Медленно повторил император, не торопя Василия, позволил разглядеть себя. — Только за дело и остается тревога. Верно ли рядили да судили.

— Василием зови. — Разрешил арестованный, словно не видя, с кем говорит. Хрипел он от тюремной сырости, не смущаясь нисколько.

Император не расслышал дерзости и продолжал. — Значит, старик, бродишь ты по нашим городам, собираешь людей, проповедуешь слово Божье. — Тут голос императора неожиданно окреп, и замер, будто прервался вопросом. — Ну, что ж, пришел — говори.

Василий молчал, выгадывал свою игру. И император продолжал, как школяр перед строгим учителем, вынужденный отвечать наспех приготовленный урок: — Что же ты видел у нас, умник? Расскажи, прошу. Не терпится услышать.

— У тебя своих соглядатаев хватает. Те ознакомлены лучше моего. — Опасный разговор не только умножил осторожность Василия, но уверенность ему придал, дерзость. Приходилось выбираться и из более крепких сетей. Спокоен он стал, будто не всесильный император сидел перед ним. Пусть прислужники боятся, но не он. Луч солнца пробился сквозь стекло, отсвеченный огромным багряным занавесом, закрывавшим всю стену напротив окна. Василий провел рукой, смахнул с лица и замолк. Хватит.

— Как, ты считаешь, живут христиане в нашем городе? — Император вопрошал негромко, вкрадчиво, будто прислушиваясь к самому себе. Должно быть, поел сытно, теперь пускал соки. А Василий ничего во рту не держал и был доволен. Потому стоял твердо.

— Не знаю, как те, кто во здравии. А я — лекарь, вижу страждущих. С ними общаюсь. — Василий замолчал, прямо глядя в любопытствующее лицо собеседника. И тут, вроде бы, кто подстегнул его. Привык он доверять этому чувству опасности, ходить по краю и за этот край не заступить. А иначе не победить. — Так вот, если спрашиваешь, скажу. Чисто со стороны. На мой взгляд, веры мало у вас. Больше суеверия.

— Почему? — Император удивился. Впрочем, Василий ему не поверил. Притворщик. Знал он Алексея по его делам. Сколько шпионов разослал, доносят отовсюду. Значит, хочет разговорить. Пусть. Ничего запретного Василий не собирался высказывать.

— Много суеверия и разврата. — Василий еще только взялся обличать, а нужные слова сами просились на язык. Не было с ними затруднений. — Так вот. Много порока. Куда более, чем в других городах. Те только считаются языческими, а порок здесь.

— Говори. — Поддержал император.

— Мужи волосы завивают, подобно женщинам. А те вовсе надевают мужские одежды. И снимают за деньги. Продаются бесстыдно. Личины непристойные. Монахи на корточки садятся и мочатся для смеха перед всем народом, как женщины. Развратники позорят жен, а на их дома рога навешивают для обозрения. Мужьям обманутым каково? Такие ваши нравы.

— Все это мы знаем. — Прервал император, видимо, недовольный.

— Тогда чего ждешь от меня?

Алексей пока разглядывал его, видно, размышляя, продолжать разговор и как, а Василий молчал, довольный собой. Ему не нужно было придумывать. Выбирать наспех. Все это много раз повторял, обращая в свою веру. Какие еще нужны примеры сатанинских игр. И теперь, он видел, слова звучали гневно. И безопасно для него. Ведь он не обнажает корни зла, не ведет к главному, что следует дальше. А клеймит порок. Известное дело, пустое сотрясение, знакомое императору. А главное, главное кто угадает? Насчет этого — молчок.

Но тут император, неожиданно легко добравшись до потаенного, спросил просто. — Я хочу, чтобы ты просветил меня насчет своего учения. За которое заключен теперь в тюрьму.

Вопрос бил, как стрела, в самую цель. Понятный вопрос и очень сильный. Именно его и следовало ожидать с самого начала. Но теперь Василий был озадачен. Слишком ясна просьба, в том и опасность. Хоть без всяких угроз. Они ясно смотрели глаза друг другу. Не было рядом никого. Но Василий был настороже. Хватит. Захлопнешь дверь, потом не отворить.