Фильм - шедевр, повторюсь, мирового искусства - заканчивался. Мое положение было плачевным - мучила жажда, колики в животе и боль в затылке. Какая сила заставляла меня страдать в этом мраморном склепе? Неужели я настолько был закрепощен обстоятельствами, что не мог протопать по вельможным ногам к завешенной театральным бархатом двери, над которой новокаиновым изумрудным светом плавала табличка "exit"?

К счастью, мне повезло. Тучный, матерый представитель ново-старой власти, должно быть, так же как и я, страдая от издержек романтизированного прошлого, поднялся с места и весомо протопал к заветной двери. Я сделал выразительный вид, что имею непосредственное отношение к этому властному мастодонту. Правда, запутавшись в пыльном театральном бархате, я упустил его, похмельного, но главное - выбрался на тактический простор бесконечных коридоров. Где-то в их недрах прятались теплые сортиры, где, помимо унитазов, находились и умывальники. Нет-нет, умывальник мне был необходим по прямому его назначению. Мне, повторюсь, хотелось пить; мечта была прозаична: найти кран с хлорированной, хер с ней, водой и пить-пить-пить-пить-пить-пить-пить-пить эту некрашеную отравленную водолечебную жидкость.

Некоторое время я спокойно брел по коридору мимо бесконечных казенных дверей. Вероятно, там, за ними, в интрижных муках рождались инфицированные идиотией новые законы. Затем беспечно свернул за угол - начинался следующий бесконечный коридор. Я занервничал, но продолжил свой крамольный путь в поисках законсервированного для священных животных родника. Двери-двери-двери; я не выдержал и кулаком треснул одну из них. И заорал от боли в кулаке: что за блядство?! Дверь была не дверь - это была мраморная стена, заклеенная нарисованным картоном. Бог мой, где я? Неужели я так быстро спятил? В расцвете творческих и прочих сил? Я врезал еще по одной такой же двери - мраморный тупик. И я побежал; бежал, панически оглядываясь назад. Почему назад? Не знаю. Я бежал-бежал-бежал-бежал, пока не заметил сияющий свет впереди. Придержал шаг, боясь этого патологоанатомического рассвета. И услышал за спиной звук обвала; оглянулся: осыпались хлористые стены; хлорированный ядовитый шар накатывал на меня. Не желая бесславно погибнуть, я снова побежал; бежал-бежал-бежал и набежал на открытый лифт. Это он светился ярким патологическим светом. Из-за зеркал? Выхода не было, я ворвался в это зазеркалье. Двери закрылись, отрезая меня от разлагающегося проказного пылевого мира. Я машинально протянул руку, чтобы нажать кнопку этажа. Однако все стены лифта были зеркальны - я ощерился от ненависти и бессилия. Лифт бесшумно всплыл вверх, потом его протянуло вбок, затем эта зеркальная клетка рухнула вниз; от отчаяния и страха я орал: "И в октябре вспыхнет великая революция, которую сочтут самой грозной из всех когда-либо существовавших! Жизнь на земле перестанет развиваться свободно и погрузится в великую мглу! А весной и после нее произойдут грандиозные перемены: падения королевств и великие землетрясения, и все это сопряжено с возникновением нового Вавилона, мерзкой проституции, отвратительной духовной опустошенностью. Страны, города, поселки, провинции, свернувшие с их прежних путей ради свободы, будут еще более сильно порабощены и затаят злость против тех, по чьей вине они потеряли свободу и веру! И тогда слева раздастся великий мятеж, который приведет к еще большему, чем прежде, сдвигу вправо!.."

Лифт остановился, я прекратил свой полоумный ор. Дверь открылась. На карачках, что весьма некрасиво, но удобно, я выбрался из зеркальной западни. Куда?

Я выбрался в огромный казенный кабинет, где под высоким потолком плавали фарфорово-фаянсовые гроздья тяжелых люстр. На длинном столе лежали членские билеты пурпурного цвета. Я прошелся вдоль стола, потом не выдержал, завопил в крайнем возмущении:

– Эй, есть кто-нибудь?! Выходи! Или порушу эту вашу гонобобельную гармонию! К е' матери!

Меня проигнорировали. Тогда я ухватил галантерейный стул и от всей души хрястнул его о стол. Дерево, ломаясь, застонало. Я размолотил стул, быстро умаявшись; плюнул, спросил саркастически:

– Ну-ну! Может, вам кое-что показать? Во всей ее первозданной красе, душеприказчики некомпетентные!..

И услышал голос; спокойный голос научно-методического деятеля:

– Мебель зачем ломать? Нехорошо.

– Ты где?
– Я закружился на месте.
– Покажи-ка рыль свою конспиративную!

– Ну, здесь я, здесь, - услышал голос и увидел, как из ниоткуда появляется нарумяненный современный вождик с бородавками на лбу. Лицо его было мне знакомым - он любил красоваться на голубом, тьфу, экране телевизора и нести несусветную ахинею о свободе, равенстве и социалистическом православии. Общим выражением он походил на мешковатого бригадира механизаторов, без ума вспахивающих весеннюю зябь.

– Как там зябь?
– проговорился я.

– Что-о-о?

– Зябь душ народных, - нашелся я.
– Где всходы, товарищ вождь?

– Какие могут быть всходы, если все время заморозки, - буркнул тот и сел за стол.
– Ну-с, я вас слушаю?

– Это я вас слушаю, - разозлился.
– Я вышел выпить хлорированной водицы, а угодил к вам на прием.

– Значит, именно этого ты и хотел, - сдержанно улыбнулся, раздвигая лицевые мускулы, как кукла.

– Пить я хочу. Воды можно?

– Стакан воды!
– И щелкнул пальцами, точно фокусник в цирке-шапито.

Из ниоткуда возник стакан с газированной жидкостью - я цапнул его и залил волшебную влагу в горячий организм.

– Уф, спасибо!
– потянулся от удовольствия.
– Теперь можно и пожить.

– А как вы сейчас живете, - тотчас же оживился Вождь, - при антинародном режиме?

– Хуево, - признался я, - но с энтузиазмом.

– То есть?
– нахмурил псевдоленинский лоб.

– В принципе - живу как хочу. И делаю то, что хочу. Свобода, мать ее так!

– Слышу нотки недовольства, - подобрался мой собеседник.

– Верно, - согласился я.
– Что вы, что они - одним миром мазаны.

– "Они" - это кто?

– Это "вы", но называют себя демократами.

– Не сметь!
– ударил ладонью по столу.
– Не сметь грязными лапами трогать наше святое движение.

– Руки у меня чистые, - продемонстрировал ладони.
– А если вы так радеете за народ, дайте миллион долларов на фильм. На хороший патриотический фильм. Народный фильм.

– Миллион долларов, а не мало?
– перекосился от возмущения партийный деятель.

– Мне хватит, - решил не обращать внимания на чужие чувства. Болтать все мы мастаки, а вот дело делать...