Синие круги обрамляют его глаза. Его челюсть покрывают царапины там, где ударил Марло, а на его руку наложена шина. Вина ударяет мне прямо в сердце.

Киллин вздыхает и наклоняется вперед, располагая голову на моем плече, его руки перемещаются к моим бедрам. Я мгновенно обнимаю его и глажу по спине. Мы сидим в тишине, пока он глубоко и медленно выдыхает.

– Дерьмовый день, куколка.

– Ага, - соглашаюсь я, мое горло сжимается.

Он целует меня в шею, нежно прижимает губы, а затем садится ровнее. Его лицо мрачное.

– Говорил с представителями звукозаписывающей компании.

Я тоже сажусь ровнее.

– Они устроили тебе взбучку?

– Пытались, - он пожимает плечами.
– Они расстроены дракой. Но это было ожидаемо.

– Мне так жаль...

– Нет, - перебивает он.
– Не начинай снова. Мы оба знаем, кто виноват, и тот ублюдок не покажется рядом с тобой снова.

– А от этого хоть сколько-нибудь легче?

Киллиан устало и тихо вздыхает.

– Думаю, нет, - он фыркает с отвращением.
– Они хотят, чтобы отныне я вел себя как можно лучше.

Мои пальцы кажутся холодными, и я вытираю влажные ладони о бедра.

– Киллиан...

– Ты разговаривала со Скотти, - тень боли отражается в его глазах, затуманивая их.

Килл не спрашивает у меня, о чем мы говорили. Очевидно, ему это уже известно.

Я откашливаюсь.

– Ты расстроен.

Он улыбается, но совсем не весело.

– Нет, Либби. Я горжусь. Это великолепно. Следующий логичный шаг, и ты его сделала, - его большие руки оборачиваются вокруг моих коленей, слегка сжимая.
– Здорово. Я рад за тебя.

– Ты не выглядишь счастливым, - указываю я.

Мое сердце начинает биться с тошнотворным ужасом, и даже не знаю почему.

Взгляд Киллиана скользит в сторону, его зубы сжимают нижнюю губу.

– Мне просто жаль, что ты пришла к нему, а не ко мне.

– Знаю. Прости, - я касаюсь его руки и понимаю, что она холодная.
– Я хотела услышать другую точку зрения. А ты продолжал говорить, что всё в порядке, что я не должна волноваться. Но всё не в порядке. И я волнуюсь. Я хочу тебе помочь.

Киллиан слушает всё это с таким выражением, которое я не могу прочесть. Возможно, это сожаление? И, безусловно, боль. Но его голос ровный, когда парень нарушает молчание.

– Скотти считает, что теперь ты должна начать работать с ним. Говорит, это твое время вырваться на свободу.

– Так он и сказал, - произношу неспешно.
– Но тур продолжается.

Киллиан сжимает свой затылок, его рука изгибается. Он не встречается со мной взглядом.

– Тур направляется в Европу. И никто не станет задавать вопросы, если тебя там не будет.

Никого это не будет волновать. Потому что на самом деле я всё равно не часть «Килл-Джон». Я знаю это. И никогда не хотела пробить себе путь в их группу. Но от этого всё равно не утихает тот осколок боли, что колется у меня в груди.

Мне нужно взять себя в руки. Я сама пошла к Скотти. Он сказал, что покинуть тур будет лучшим решением. Но по какой-то нелепой причине я думала, будто Киллиан станет спорить. Будто он не захочет, чтобы я уезжала. Гордость. Глупая гордость.

– Нет, думаю, нет, - ненавижу то, как мой голос надламывается.

Он кивает, действуя медленно, словно прикладывает усилия.

– Скотти может начать работать с тобой в Лос-Анджелесе. С завтрашнего дня.

Мои внутренности скручивает.

– Завтра?

Святое дерьмо, меня передают из рук в руки: проблема, которую заметают под ковер. Одно дело - взять проблему под контроль, но совсем другое дело, когда Киллиан и правда соглашается со Скотти. Это тревожит.

И всё же я должна спросить:

– Ты этого хочешь?

Киллиан резко смотрит на меня.

– Дело больше не в том, чего я хочу, - он позволяет рукам упасть вниз, и на мгновение я думаю, что Килл протянет их ко мне. Но он оставляет свои ладони неподвижно лежать на коленях.
– Дело в том, как лучше для тебя. Для группы. А для тебя будет лучше поступить сейчас именно так.

– Но ты этого хочешь?
– восклицаю я, не отступая.

Киллиан, кажется, бодрится. Когда он поднимает голову, его глаза ясные.

– Ага, Либби, это то, чего я хочу. Думаю, ты должна уехать.

Тошнота наполняет живот. Боже, сколько раз мама предупреждала меня? Музыканты не колеблются, когда жизнь становится труднее. И если они стопорятся на месте ради кого-то, то потом сожалеют об этом. Я поднимаюсь на ноги.