— Сандра что-нибудь сказала? — живо поинтересовалась Ульрика, хватая Круспе за плечо и буквально прожигая его глазами.

— Да. Только имя Моники. Вероятно, хотела узнать, как она.

С этими словами, кивнув в знак извинения, Рихард широким шагом направился в перевязочную.

Мигом забыв о нем, Шмидт, придерживая накинутый на плечи медицинский халат, бросилась к палате тяжелой пациентки. И первое, что она услышала — это писк, долгий, протяжный… И слова врача:

— Время смерти — 14.53.

Ноги Ульрики вновь подкосились, и она тяжело осела на пол. Она, словно сквозь толстый слой ваты ощущала, как Кристоф поднял ее и усадил к себе на колени, что-то приговаривая. Но девушка не слышала. В ушах только густо стучала кровь, и проносились слова врача: «Время смерти — 14.53».

***

Моника лежала на боку, свернувшись калачиком. Затылок немилосердно болел, но не это служило причиной ее слез. Душевная горечь терзала ее. Палата Сандры, как она предполагала, находилась через стенку, и Райан слышала все: и протяжный писк, и суматоху врачей, и рыдания сенатора Джонсона, только что потерявшего единственную дочь.

«Она была папенькиной дочкой, которая всегда получала все, что только пожелает. И вот, она пожелала Круспе. И это сгубило ее, как некогда любопытство сгубило кошку».

Подумав об этом, Моника непроизвольно растянула губы в грустной улыбке. Как же тяжело!

Девушка решила выкинуть всю мешающую тяжесть из головы, болевшую немилосердно тупой, пульсирующей болью. Хотелось забыться, заснуть… А еще хотелось, чтобы хоть кто-нибудь вспомнил о ней, зашел в палату, нежно поцеловал в лоб и сидел рядом долго-долго, держа ладонь в своих руках. Но это были тщетные надежды.

«Я никому не нужна…», — подумала Райан, и слезы вновь брызнули из опухших глаз. Это вымотало ее окончательно, и, прежде чем соленая капля, соскользнув с виска, впиталась в белую ткань наволочки, Моника уже спала.

========== Утешение души моей… ==========

Монике снился очень приятный сон: словно она лежала на мягкой перине, одетая в древнегреческую тогу, пощипывала кисть винограда, отправляя сладкие бубушки в рот, а вокруг нее суетились рабы: кто-то держал кубок с вином, кто-то делал массаж ступней, кто-то махал опахалом из страусиных и павлиньих перьев… А кто-то делал весьма приятный массаж головы, ероша волосы и касаясь кончиками пальцев кожи. Это было настолько приятно, что девушка не сдержала стон удовольствия и проснулась.

Еще не открывая глаз, она почувствовала, что сон, вроде как продолжается, ибо раб, делающий массаж, все еще его делал. Но, вот ведь, других и в помине не было — лишь мрак и пустота. Это озадачило Монику, и она открыла глаза. Открыла — увидела Пауля — закрыла. Офигела. Опять открыла, но теперь не полусонно, как в первый раз, а широко, испуганно.

— Вы? Вы? ..

— Спокойно, фрейлейн Моника, вам нельзя нервничать, — заметил Ландерс, продолжая перебирать пальцами волосы девушки, выбившиеся из-под марлевой повязки.

— Э-э-э… — только и выдавила Райан, во все глаза глядя на Пауля в белом халате.

«Надо же, совсем недавно думала, что никому не нужна, а тут такое!» — подумала девушка и привстала на кровати, игнорируя поднявшуюся волной тошноту и головокружение.

— Не вставайте! — всполошился Ландерс, чуть привстав со стула, но Моника отмахнулась и села прямо, не отводя взгляда от Пауля.

— Я, наверное, сплю.

— Не-а, — мужчина присел на краешек стула, с улыбкой глядя на пациентку.

— Тогда, может, очередная шутка? — допытывалась Райан, надеясь обнаружить подвох. Но он, как назло, не находился.

— И снова мимо!

Пауль взмахнул руками, имитируя промах, и Моника хихикнула. Ландерс подмигнул и снова растянул губы в улыбке. Затем, нимало не интересуясь разрешениями пациентки, пересел на краешек кровати. Девушка интуитивно отодвинулась подальше, и Пауль тихо поинтересовался:

— Я что, настолько тебе неприятен?

— Да нет, просто…

— Просто «что»? — мужчина решил сегодня стать настырней, чем обычно.

— Я о том, на что я вам сдалась? Провинциалка, горничная, сомнительная солистка в сомнительной группе… — Моника стала перечислять все, что пришло ей в голову.

— И что?

«Вот уж правда: два слова, о которые разбиваются любые доказательства».

— Да ничего, — со вздохом ответила девушка.

— А вот теперь давай начистоту. Мне уже не двадцать лет, я уже давно достиг того, чего хотел в этой жизни. Точнее, большую часть. И, если честно, мне уже давно надоело стебаться над Думом, что он никак не остепенится.