– Отлично! Видишь, у тебя уже есть друзья!

Я поежилась.

– И я записалась в кружок английского в школе.

– Ах, - сказала Диана. – Да, такое и происходит с гайдзинами. А еще куда-нибудь вступила?

– Кружок чайной церемонии с Юки.

– Рада, что ты все же заинтересовалась местной культурой.

Я закатила глаза.

– Не в этом дело. Я и не говорила, что мне не интересна Япония.

– Знаю. Это лишь тоска по дому, - и она не все сказала. Тоска по маме. И дом, куда я могла бы вернуться.

– А как твой день прошел? – спросила я. Она удивилась и сильно обрадовалась, когда я спросила.

– Загружено, - сказала он. – Очередной учитель английского выходит замуж, а потому мне пришлось заменять ее дополнительно. И теперь свободного времени совсем нет.

– Ты ее заменяешь, потому что она выходит замуж?

– Она собирается стать домохозяйкой, - сказала Диана. – Как и многие женщины в Японии. Не все, конечно, но Ямада чтит традиции. Так что я загружена.

– Тайхен да нэ, - протянула я, вытягивая ноги на диване. Диана улыбнулась мне.

– Да, сложно, - сказала она. – Но, как я вижу, дополнительные занятия себя оправдывают.

– Дай мне еще четыре или пять месяцев, - улыбнулась я.

Я помогла Диане расставить тарелки со спагетти, и мы ели в уставшей тишине. Посреди ужина Диану друзья вызвали выпить, и она поспешно нацепила на уши золотые серьги, а я в пятый раз сказала, что и сама посижу дома.

– Мне шестнадцать, ты же знаешь.

Диана бегло осмотрела меня и вскинула брови.

– Знаю.

– Все в порядке, - сказала я, подталкивая ее к двери. – Развлекайся.

– Если что, у тебя есть мой номер кейтай, - спешно добавила она.

– Иди! – сказала я.

– Иттекимас.

– Да, да, - сказала я, но она не сдвинулась, хмурясь, пока я не пробормотала ответ. – Иттерашай, - иди и вернись невредимой.

Хотела бы я пойти куда-нибудь, забыв о Томохиро. А теперь я осталась в пустой квартире, заполненной тишиной и воспоминанием о нем, обнимающем плачущую беременную подружку.

Я включила лампу на столе в своей спальне и подняла крышку ноутбука. Цвета закружились, компьютер ожил и загудел, а я думала о Танаке и Томохиро на занятии по каллиграфии, о разрезанном холсте, истекавшем чернилами.

Могли чернила течь всю ночь? Сколько он туда намазал? И что он сделал своему другу Коджи?

Мне пришло письмо от бабушки, новости о ситуации с опекой. Со здоровьем дедушки все еще все было плохо. Но он проходил химиотерапию, а потом его собирались проверить, удалось ли приостановить болезнь. Прошу, пусть так и будет. Я не хочу терять кого-то еще.

Я напечатала ответ, закрыла ноутбук и рухнула на кровать. В тусклом свете настольной лампы я разглядывала потолок. Тонкие лучи света падали на стену, разбивая полумрак. Я пыталась представить себе кандзи «меч», но не смогла. Я села и отыскала на столе словарик, у Дианы был электронный, но я все еще не могла легко читать кандзи, чтобы его использовать. «Меч» не выглядел сложным для написания, особенно, для Томохиро. Он состоял всего из десяти линий.

Я закрыла словарь и легла обратно, пытаясь представить, как Томохиро стоит в классе искусств, держит кисточку пальцами. Выгибая руку, он гладкими линиями набрасывал рисунок.

Он немного сутулился, но не казался мне неуклюжим.

Он двигался осторожно, и я не понимала, как можно было порезаться об установленный на мольберте холст.

Может, там был обломок ногтя или скрепка, как предполагал Танака.