Но если он рисовал, то зачем касаться задней части холста?

Я представила пятна красной крови поверх кандзи, черного, как ночь. Изорванный холст, и чернила, словно кровь, вытекают из мусорного ведра, вязкие, как и те чернила на ступеньках гэнкана.

И если его отец не одобрял рисунки, на которые он «тратит» время, то я представляла, что он скажет о беременной подружке.

Если узнает, ведь пока что это явно не произошло.

Не сказать, что это имело значения. А, может, и имело. Но мне и своих забот хватало. Мне не нужны были двигающиеся рисунки с острыми зубами и взрывающиеся ручки. Мне не нужно было пересекаться с юношей, что побил лучшего друга, а после этого просто сменил школу. Я просто должна была сказать ему, чтобы он не лещ, и тогда я больше не буду на него смотреть.

Я прикрыла глаза, комната была тускло освещена, и мои мысли ускользнули в сон.

Неделя пролетела, полная дополнительных занятий и часов в кружке садо, где я училась крутить чашку три раза в ладони, чтобы восхититься нарисованными цветами вишни и листьями, окружавшими лакированную чаван. Я писала строка за строкой кандзи. Учиться становилось проще, японский удавался лучше, и я начинала задумываться над правотой Дианы. Может, я недооценивала свою способность к языкам.

– Угадай, что? – спросила Диана за завтраком. Я оторвала взгляд от кексов и меда.

– Что же сделало тебя такой мечтательной? – спросила я.

– Цветение вишни, - сказала она. – Уже заметили первые деревья в Киото и Осаке, а в Камакуре зацвело все дерево.

– И Шизуока будет дальше?

– Не удивлюсь, если ты уже увидишь цветы по пути в школу.

Наверняка странные деревья в Сунпу уже вспыхнули розовым и белым, раскрашивая тусклый парк. Большая часть деревьев была покрыта почками, но мои глаза искали сакуру, пока я плелась в Сунтабу.

Когда я отодвинула дверь класса, все только и говорили о деревьях. Это так важно?

– Кэти-чан! – позвала Юки, и я не упустила наличие суффикса, указывающего на дружбу. Она помахала мне с места, где сидела с друзьями, что скромно улыбались.

– Утречко, - сказала я.

– Сакура расцвела. Мы собираемся на школьный пикник в пятницу!

– Пикник? – сказала я. – Отлично! – быть на улице вместо школы могло бы уберечь от проблем. Все не могли дождаться, сидя в классах, мыслями уже представляя пикник. Мы смотрели в окна на летящие лепестки вишни, что кружились, падая с деревьев, а потом прозвенел звонок с последнего урока.

Кружок чайной церемонии начался, когда мы с Юки закончили вытирать доску и опустошать мусорные ведра.

Учительница гудела о том, как перемешивать чай, и странное зеленое вещество в наших чашках становилось густым горьким чаем. Она принесла домашние сладости, что ели с чаем – розовые пирожные нерикири в виде цветов и манджу, полные пасты из красных бобов.

Сначала текстура красных бобов насторожила меня, но после почти двух месяцев в Японии я, похоже, привыкла.

Диана проснулась в полшестого утра, чтобы приготовить карааге, онигири, насуби и сварить яйца для бенто на пикник.

– Можешь взять бутерброды с арахисовым маслом на любование цветами, - сказала она, и тут я с ней согласилась. – Вот только я не знаю, как делать данго, - добавила она, смутившись.

– О, конечно, данго, - сказала я.

– Скажи, что ты знаешь, что такое данго.

Я поежилась.

– Юки, может, принесет немного. Съедим их.

И только когда я развернула розовый платок, которым она завязала коробку, я обнаружила, что она уложила еду в свою коробку, более дорогую, чем у меня, традиционную черно-красную бенто с двумя слоями и огромным количеством еды, чтобы делиться ею.

И я вспомнила, как Диана пряталась за блюдами с закусками на похоронах мамы.