Шрифт:
«Раз в неделю! Или чаще! Вас беспокоит! Неприятное ощущение! В верхней части живота! Под ложечкой!»
«Вопрос номер триста пятьдесят один!»
«Временами! Вам бывало приятно! Если вам причинял! Страдание! Дорогой вам человек!»
«Триста восемь!»
«Часто у вас звенит или шумит в ушах!»
«Триста тридцать два!»
«Если бы вы…»
«Достаточно! Сто девяносто два!»
«У вас были…»
«Достаточно! Двести восемнадцать!»
«Большинство людей…»
«Достаточно! Отлично! Годен!»
… Давно ж рассвело, и пели уже птицы — давно, но без меня, я не слышал их.
Очнулся, услышал, подошел к окну.
И отчего-то больно стало, грустно, тяжело до слез. Вот, наверно, тот случай из анкеты, когда перестаешь понимать, что творится вокруг, но понимаешь одно: тяжко, милые, ах, как тяжко, — почему?! За что?! Я не о себе только, я обо всех… Впрочем, что мне все! Со всеми все в порядке, они остались такими же. Я же, скромный кроссвордист…
Но есть другое слово, только сейчас оно пришло мне в голову, хотя я уже упоминал Набокова, называвшего кроссворды крестословицами. Крестослов — вот это слово, мое слово! Мне б знать его раньше, тогда, возможно, совсем иначе смотрел бы я на себя и свои занятия. Крестослов! — распятый на перекрестьях слов — а теперь и событий. Слово — Крест. Но и Крест — Слово?
И совсем по-другому смотрю я на то, что рассказано мной о самом себе, и, несмотря на простоту, чудится мне какая-то тайнопись. Будто даже и не я писал. Чудится мне зашифровка какая-то невольная, щемит ощущение близкой разгадки — но не могу разгадать, хоть и изложено все открытым текстом (выражение, пришедшее в быт из шпионско-разведывательной деятельности). Легко астрологам улавливать и фиксировать закономерности в расположении звезд и планет, но каково тому, кто эти звезды и планеты — представим — сам расположил?
Метеориты звуков и букв, планеты и звезды слов.
ВЫ БОИТЕСЬ СОЙТИ С УМА.
Я вспомнил про шампанское в холодильнике. Открыл, выпил прямо из горлышка. И захмелел тут же, и потянуло в сон, и я заснул — на кухне, за столом, уронив голову на руки.
Я спал долго, но Виталий еще дольше — до одиннадцати.
— Ну, что делать будем? — спросил я.
— Не знаю.
— Есть хочешь?
— Нет. Пить хочу.
— Чай только что вскипел.
— Я чай не пью.
— Ладно, найдем что-нибудь другое.
В холодильнике был картонный ящик с баночным пивом, было несколько бутылок вина, из безалкогольных напитков — только молоко. Но и от молока Виталий отказался.
— Ну, брат, тогда не знаю. Если человек очень хочет пить, он открывает обычный кран и пьет обычную воду.
— Ну и пей. А я тогда пива выпью, если сока нет.
— Нет уж, пива ты не выпьешь. А за соком давай сходим в магазин. Где тут у вас магазин?
— В нашем доме с обратной стороны. Только я не пойду, я не проснулся еще.
— Ты, брат, капризен и ты лентяй, — сказал я, чувствуя воспитательскую ответственность за ребенка. — Ну-ка, под душ — и вперед!
— Кто вперед, того кошка обдерет, — ответил Виталий, зевнул и брякнулся на постель, стал потягиваться и выкрикивать какие-то бессмысленные детские слова, у меня у самого так бывало, я помню: по утрам распирала радость жить, и я любил напевать, надоедая всем, что-нибудь невразумительное. На разные лады я мог, например, в маршевом ритме скандировать:
В лесу родилась елочка! В лесу родилась елка! Она в лесу родилася! Вся деревянная! Она еще с иголками! А мимо волки шли! И съели эту елочку! Под самый корешок!Я отправился за соком. Купил — чтоб у прихотливого Виталия был выбор — виноградный, апельсиновый и персиковый.
На выходе столкнулся с замызганным пьяницей. Он был грязен, взлохмачен, небрит — и странно было видеть, что он при этом мой ровесник. А может, и моложе. Впрочем, все пьяницы мне кажутся пожилыми людьми.
— Слушай! — обратился он ко мне. — Дело срочной важности! Отойдем-ка!
Мы отошли.
— Выручи! Понимаешь, дома не ночевал, жена убьет! С жилья прогонит, пропаду! Давай так: я был на шабашке, на калыме, я тебе дачу строил, ты богатый будто бы. Ночью работали при искусственном освещении электричества, и вот теперь ты меня привез. Пойдем к жене, подтвердишь, а?
— Мне нетрудно. Но посудите сами: если вы были на калыме, как вы выражаетесь, то где деньги, — хотя бы аванс?
— В нутро смотришь, — с горечью сказал пьяница. — Но деньги она мне простит, она мне ночь не простит. Она ревнивая, как собака. Хотя аванс — это ты говоришь очень правильно. Мне б тысяч десять.
Почему не выручить человека, если для меня это не составит особенного труда? Десять тысяч — не последние и не чрезмерные деньги для меня. И я дал ему десятку.
— Ну! Ну!.. — только и мог вымолвить пьяница. — Как тебя зовут?