Покойный муж старухи лежал на постели в черном костюме и белой рубашке, но лицо его было закрыто марлей. Когда милиционер открыл лицо, кто-то вскрикнул, половина присутствующих бросилась вон. Старуху держали: она рвалась к мужу и кричала.

Соседка же ее, румяная бойкая бабенка, торговая работница, задумчиво пошла в свою квартиру, задумчиво осмотрела комнату, что-то прикидывая, — и сказала мужу:

— Коля, а ведь я две недели рядом с покойником спала. Стенка-то в ладонь толщиной, а кровать его как раз вот тут, где наша, только за стенкой. Я с покойником спала, Коля.

— Тю, дура! — привел Коля единственный аргумент, которым пользовался в любых затруднительных случаях при общении с норовистой, надо сказать, супругой.

— Нет, Коля, я не дура. Я с катушек съезжаю. Плохо мне.

И по необычно-покорному ее тону Коля понял, что дело действительно серьезное, и, не откладывая, повез жену на консультацию в психоневрологический диспансер на улицу Тулупную, где и оставил ее лечиться аж на полтора месяца, а сам на радостях все эти полтора месяца беспробудно пил.

Но не тут конец истории.

Старуха ведь не только гуляла, но вынуждена была и питаться, то есть ходить в те же магазины. Но без старика она почему-то стала блуждать, забывать, где ее дом, поэтому носила с собой бумажку с адресом, то и дело приводили ее сердобольные люди, но бывало, что не в тот же день, а на следующий; где уж она проводила ночь — неизвестно.

А однажды не было ее два дня, три, — и неделя прошла, а ее что-то не видно.

Совсем пропала старуха, заблудилась вконец — или в дом престарелых ее определили.

Квартира, следовательно, освобождается. К домоуправу стали ежедневно приходить с заявлениями, просьбами и интимными разговорами под бутылку коньяка. Но тот говорил, что такие дела делаются в надлежащем порядке и по закону.

Так прошло месяца три или четыре.

Сведений о старухе не было.

Если б умерла в своей квартире — запах был бы.

Но факт остается фактом: старухи нет, а квартира пустует. И домоуправ, имевший на нее свои особенные виды, решился: не привлекая милиции и общественности, с одним только доверенным техником они аккуратно — вечерком — вскрыли дверь. Квартира была пуста. Домоуправ заглянул на кухню, в комнату, в шкафы, оставался санузел. Но тот оказался закрыт изнутри, пришлось тоже взламывать.

Они распахнули дверь — и тут же оба упали в обморок от страшного запаха.

Старуха, помня опыт со смертью мужа и желая почему-то умереть тайно и в одиночестве, закрылась в ванной, постелила там себе перину, поставила кружку для воды — и больше ничего не было. Дверные же щели, вентиляционное отверстие и окошко в кухню она проклеила многократными слоями скотча, предварительно замазав чем-то вроде алебастра, создав тем самым воздухонепроницаемое помещение — и умерла, наверно, не от голода, а от удушья…

И я, и Надежда, и Настя старались расшевелить Виталия, но он молчал, остаток дня и весь вечер смотрел телевизор.

Я постелил ему в своей комнате на раскладушке.

— Сам на ней спи, — сказал он. — Хватит, я дома наспался. Я на раскладушке, а они на постели.

— Разве у тебя своей кровати не было?

— С мамой спал. А Влад приедет, меня на раскладушку, а они хулиганят всю ночь, спать не дают.

— То есть как хулиганят? Впрочем, это неважно…

— Сам знаешь, как хулиганят. Ты не мужик, что ли, не взрослый, что ли? У тебя баба есть?

— Надо говорить: женщина.

— А какая разница?

— Потом объясню. Давай спать.

Я постелил ему на своем раскладном кресле, сам лег на раскладушке, не надеясь уснуть: от усталости, от душевного перенапряжения, которое было у меня и в этот день, и во все предыдущие дни.

Но, как ни странно, сразу провалился в сон и — сразу же проснулся. Взглянул на часы, поднеся их к глазам: начало третьего.

Виталий не спал. Одетый, он сидел на постели, поджав под себя ноги и таращил глаза в темноту.

— Что, на новом месте не можешь уснуть? Бывает, — сказал я.

— Домой хочу. Мать, наверно, приехала уже.

— Она только уехала. Она сейчас в поезде скорее всего. Значит, пока приедет, пока там… Несколько дней пройдет, это уж обязательно.

— Будто с поезда сойти нельзя? Станцию проехал — и сошел, и обратно. Дома она. Хочу домой.

— Давай подождем до утра.

— Не буду. Тебе истерику надо? Я устрою.