Кое-как добрался до дальнего конца подвала, где нашел сухой угол.

Просидел там весь день и всю ночь — до раннего утра.

Утром, едва начало светать (и птицы только-только пробовали голоса), пошел по направлению к городскому парку.

Мне помнилось, что там довольно много укромных мест: какие-то полуразрушенные домики — а значит, и чердаки, и подвалы…

Но — давненько я тут не бывал! — никаких развалин нет, есть вполне целые строения служебного назначения — и все закрыты.

Совсем уже рассвело. Вдалеке показался какой то человек и, хотя прошел своей дорогой, я заметался в панике.

Детская карусель с лошадками. Под нею — пространство. В отчаянье залез под карусель, в пыль и мусор. Никому в голову не придет сюда заглядывать.

Лежал…

Все гуще — голоса. Карусель начала работать. Старался не глядеть на вращающуюся над головой плоскость. Тошнило.

От изнеможения заснул.

Проснулся — карусель не работала.

Но все еще голоса — и детские, и взрослые.

Вдруг звук, я панически стал отползать (куда!?).

Мяч закатился под карусель. Ребенок-мальчик на четвереньках лезет за ним и кричит: «Сейчас!»

Увидел меня. Дети иногда бесстрашны. Они умеют не бояться неизвестного, непонятного, непостижимого. Я был для него непонятен и непостижим. Он молча посмотрел на меня, взял мячик и полез обратно.

Я весь взмок. Вылезать нельзя — увидят. Оставаться нельзя — сейчас найдут, хамски схватят за ноги, вытащат, как нашкодившую кошку из-под дивана.

Но — обошлось.

Дождался тишины и темноты.

Из парка — по улочке между частными домами и старым бесхозным стадионом. Трибуны сломаны, исковерканы, проросли насквозь деревцами, лозняком. Вот где для Алексины материала! — она как раз такую лозу и применяет для своих работ.

Я люблю ее, вот в чем дело. Я не любил ее, а теперь люблю. Двадцать шесть лет думал, что люблю, но это было совсем иное. Люблю — только теперь.

— Мужик! — раздался голос, и я шарахнулся к забору.

Голос — из зарослей.

— Не бойся, иди к нам!

И я каким-то сверхъестественным чутьем понял, что это не засада, не Грей и не помощники его, это — свои.

Под трибуной, на уютном вытоптанном пятачке, на мягкой траве и гибких ветвях восседали и возлежали трое мужчин — и выпивали.

Была у них всего одна неполная бутылка красного дешевого вина и стакан. Однако, они тут же предложили мне выпить. Я, не чинясь, согласился, выпил полстакана. Достал из рюкзака огурец, кусок хлеба, кусок копченой колбасы, но они отказались.

— Закуска дело десятое, а вот выпить бы еще!

Благодарный, я достал деньги, двое побежали к коммерческому круглосуточному ларьку, один остался.

— Ты понимаешь, какая ерунда получается, — сказал он так, будто разговаривал со мной издавна — и развивал тему. — Вот я. Так?

— Так.

— Теперь посмотри. Личность и общество. Так?

— Так.

— Ну, и что делать? Нет, ты скажи!

— В каком плане?

— Ты тупой? — сочувственно спросил собеседник. — Я же объяснил тебе. Или ты не знаешь?

— Не знаю.

— И я не знаю. И они не знают, — кивнул он туда, куда побежали его друзья. — А кто знает в таком случае? Ведь это невозможно! Невероятно! Это невыносимо уже! Или тебе все равно?

— Мне далеко не все равно.

— Он мне говорит! Я-то знаю! Я знаю, ты — неравнодушный человек. Ты молодец! Ты гений! Но кому это надо? Кому это надо, а?

— Никому! — ответил я с острой и прекрасной жалостью к себе, с любовью к этому человеку. Я не понимал, о чем он говорит, но видел зато, что речь его бескорыстна и бесхитростна. Она не имеет двойного дна. Это человек весь распахнулся передо мной. Слова — не главное, но бесподобен тон его — задушевный, любящий, братский. Мне хотелось обнять его и прижать к груди его кудлатую голову, чтобы его утешить, потому что он был грустен.

Ах, какая это ночь была! Какие разговоры вели мы, какие песни пели — вполголоса, чтоб не обижать окрестных жителей и не дразнить собак! Как славно было смотреть, задирая голову, сквозь заросли, в ясное ночное небо, усыпанное звездами! Как хорошо было чувство безопасности, — ведь эти люди не выдадут, потому что… Потому что не выдадут!..

… Проснулся я тяжело. Сколько лет прошло — а я тут же узнал и вспомнил состояние гнетущего запойного похмелья, когда одна только мысль в организме: поправиться. Опасно? Можешь потерять бдительность, напиться — и вообще закуролесить, как встарь, надолго?