Юрий стал дворником.

Дворником образцовым — с любовью к своему делу. Вставал он в пять утра — чтобы не мести пыль под ноги спешащим на работу людям, как поступают некоторые другие дворники, начинающие труд именно тогда, когда большинство трудящихся выходит из дома. Он делал и то, чего не делал из других дворников почти никто: производил так называемую вторую уборку, в служебной дворницкой инструкции красной строкой записанную, но повсеместно игнорируемую. Он производил ее в три часа дня — опять-таки чтобы не помешать людям — возвращающимся с работы.

Но, бывало, трудился и весь день, с утра до вечера — когда кончилась пыль, когда первые мокрые снегопады осени обернулись заморозками и гололедицей. Юрий не посыпал лед песком или солью: от песка — грязь, от соли портится обувь и экология, он скалывал лед специальным приспособлением: металлическое рубило на длинной деревянной ручке, скалывал, причем осторожно, чтобы не щербатить асфальт.

Он работал так, что даже начальник его, пожилой и тертый жизненным опытом, циничный поневоле домоуправ Игнат Сергеич, стеснялся его и обходил стороною.

Но однажды — в канун бывшего праздника Седьмое Ноября, подошел, дыхнул скромным перегаром — теплым, уютным, домашним — и сказал:

— Знаешь, а я ведь партбилет не выкинул. Храню. Ведь должно быть что-то у человека… Сохраняться что-то… Понимаешь?

Юрий кивнул, не прерывая работы.

— Если б все так трудились, где б мы давно уже были! — горестно вздохнул Игнат Сергеевич. И пошел было, но остановился, потоптался, вернулся.

— Про партбилет это я так. Шучу.

И хихикнул.

Как ни старался Юрий, но осень того года была очень уж капризной: в ночь дождит, утром заморозки, — и гололедных мест на его участке оставалось немало — не успевал. На таком месте и поскользнулась однажды мамаша с ребенком — прямо перед глазами Юрия. Он бросил свой ледоруб, подбежал к ней, помог подняться.

— Не ушиблись?

— Работнички чертовы, — сказала женщина. — Не тротуар, а каток!

— Че ты, мам? Че ты? — тянул ее за руку пяти-шестилетний сынишка, не понимающий еще чужой боли. — Че ты? Пошли! — Наверное, он спешил к каким-то домашним играм после постылого детского сада, к телевизору, к вкусному маминому ужину. И досадовал, что мама медлит.

Но она ступила раз — и охнула.

— Если перелом — в суд подам, — сказала она. Но беззлобно. Пожалуй, даже с некоторой иронией.

— Я вас провожу, — сказал Юрий.

— Да уж будьте любезны.

Мальчик насупился. Он рассердился на маму. Он вырвал свою ручонку из ее руки и шел сбоку, глядя в сторону.

Жила женщина на улице с милым названьем Дубки, в одном из двенадцатиэтажных панельных домов, что торчали в ряд, друг другу в затылок; летом их уродливость как-то скрадывалась окружающей зеленью, а голой осенью выступала тоскливо — и каждый дом казался одиноким, несмотря на близкое соседство других домов — причем, по-своему одиноким, особо одиноким — несмотря на полную схожесть с другими домами.

Поднялись в лифте на десятый этаж.

У двери Юрий сказал, стесняясь заходить в чужое жилище:

— Ну, теперь сумеете. По стеночке… Врача вызовите обязательно.

— Да. Спасибо. До свидания.

Женщина открыла дверь и запрыгала вдоль стены на одной ноге.

Юрий видел потом, как приезжала «скорая помощь», женщину увезли.

Он караулил.

Он увидел, как ее привезли — в тот же день, с загипсованной ногой. Значит, перелом все-таки. А живет, похоже, одна, без мужа, без отца-матери. С сыном.

На другой день ее сын бродил по пустому двору. Ковырял палкой землю, бил ею по деревьям, в кошку запустил.

Юрий подошел к нему.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Никак.

— Так не бывает, чтобы никак. Меня вот дядя Юра зовут.

— А меня никак.

— Никита, домой! — послышался голос.

Юрий поднял голову. Женщина стояла на балконе, опираясь на костыль, запахиваясь в кроличью шубейку. — Домой, ты слышишь?

— Щас, — негромко и недовольно ответил Никита.

— Ты идешь или нет?

— Иду, — не повышая голоса сказал Никита, не трогаясь с места.

— Мы тут разговариваем! — крикнул Юрий.

— Никита, я кому сказала? — не вступила в общение женщина.

— Господи ты боже мой! — недовольно сказал Никита. — Обязательно орать на весь двор.

— Ты неправильно говоришь, Никита. Нехорошо. С мамой так не говорят, — сказал Юрий.

— Тебя не спросили.

— Давай я тебя провожу.

— Обойдусь, — сказал Никита — и отправился домой.