— Между прочим, восемь почти.

— Ну, неважно. История про японскую девочку. Она болела лучевой болезнью. После бомбы, сброшенной на Хиросиму. И ей сказали, что если она сделает сто тысяч — или миллион, не помню, бумажных журавликов, то она выздоровеет. Я думаю, журавлики, это как наши самолетики. Делал самолетики?

— Делал.

— Ну вот. Она стала их делать. Об этом узнали дети всего мира и стали помогать ей, присылали журавликов. Но она должна была сама. Она делала, делала, делала журавлики. И, допустим, восьмисоттысячный выпал из ее рук. Она умерла. Я был маленький, но уже тогда умный. Учительница толковала, что она умерла с надеждой или что-то в этом духе — я не помню, я предполагаю. Но о чем я думал тогда — я помню. Я думал: а если б бедная девочка сделала миллион? Ты представляешь? Она сделала миллион, она радуется, она счастлива. Но проходит день, два — и ей не лучше, а хуже. Вряд ли тот, кто посоветовал ей делать журавлики, был сволочью. Он просто слишком уверен был, что она не успеет. Но — если бы все-таки успела? Представляешь ее состояние, брат Юрий? Она поняла бы, что ее обманули. Она прокляла бы весь этот мир. И — правильно, поскольку он этого стоит… Она не понимала, что делает журавлики не для себя, а для истории — и даже не для Истории с большой буквы, а для красивой сладкой истории, чтобы люди слезливо умилились. К чему я это? Вот к чему. Мне идея в голову пришла. Просто так я тебе дать денег не могу. Когда просто так — это развращает. Но я хочу тебе дать денег. Ты мой брат. Я тебе последнюю рубаху готов отдать. Я даже не буду спрашивать, зачем они тебе, хотя уверен — на глупость. Но ты их получишь не просто так, а заработаешь. Причем довольно легко. Миллион журавликов, то есть самолетиков, это слишком круто. А вот, допустим, десять тысяч. Ну-ка!

Он схватил лист, глянул на часы и начал делать самолетик.

Сделал.

— Пятнадцать секунд! В минуту, значит, четыре штуки, а наловчишься — пять. В час, значит, — оживленно считал Крахоборов, — триста, за восьмичасовой рабочий день — две тысячи четыреста. Пустяки получаются — чуть больше четырех дней.

— Я не понял, — сказал Юрий, не понимая.

— Чего тут понимать? Сделаешь десять тысяч голубков, то есть, самолетиков, — получишь десять тысяч долларов. По доллару за штуку — плохо ли? Я бы сам согласился.

— Ты это серьезно?

Крахоборов встал перед Юрием — мгновенно изменившийся — строгий, суровый, с прямым взглядом.

Юрий смутился.

— Когда я буду шутить, я предупрежу тебя особо. Понял? Я спрашиваю, ты понял?

— Понял, — сказал Юрий, пребывая в полном и совершенном недоумении.

Да, Крахоборов не шутил. Утром следующего дня он привез двадцать пачек бумаги по пятьсот листов.

— Действуй!

Юрий начал действовать — и вошел в азарт.

Ему хотелось уложиться в четыре дня, поэтому он просиживал за работой не по восемь, а по десять и более часов — больше не мог, затекала спина, руки переставали слушаться, пальцы сводило судорогой.

Бумажные самолетики грудились все выше и выше, заполонили всю комнату, Юрий сгребал их к углам, — до самого уже потолка высились они.

И к вечеру четвертого дня он закончил.

Со стоном поднялся, разогнул спину, побрел сквозь бумажные холмы в ванную, долго лежал в горячей воде, отдыхая, отмякая.

Крахоборов на эти дни уехал в другой город по делам.

— Полный результат всегда приятней видеть, чем все этапы, — сказал он перед уездом.

Он появился.

Веселый, даже восторженный. Увидел содеянное, поцеловал Юрия, кричал о величии человеческого духа, кричал о празднике труда и достиженья цели, потом выбежал на балкон с самолетиками, стал запускать их сперва по одному, а потом охапками. Покрикивал на Юрия: скорей, скорей! — тот подносил новые груды, а он брал их и швырял с балкона; день был ветреный, самолетики разносило, кружило — словно крупный небывалый снег сыпался на землю. Крахоборов не успокоился, пока последнего голубя не запустил.

— Какая красота, — говорил он. — Какая красота!

Конечно, лица, отвечающие за благоустройство двора, да и просто жильцы дома, с этим не были согласны. Скоро в дверь позвонили, Крахоборов пошел разбираться и довольно скоро разобрался и все уладил: через несколько минут можно было видеть, как несколько пенсионеров и детей ходят по окрестностям, собирая голубей и относя их в мусорные баки.

— А теперь приготовься, — сказал Крахоборов, усадив перед собой Юрия и сев сам. — Приготовься — и мужайся. Ты, надеюсь, еще не пообещал завтра же принести деньги — кому ты их обещал?

— Нет, — сказал Юрий. — Он, действительно, собирался было позвонить Ирине и порадовать ее, но решил все-таки сначала получить деньги в руки. Мало ли что.

— Это — дальновидно, — одобрил Крахоборов. — Денег я тебе не дам.

— То есть как? Ты же обещал!

— Я тебя обманул. Такова жизнь. Брат обманывает брата.

— Погоди…

— Это ты погоди. Я наблюдаю за тобой — и что я вижу? Я создал тебе условия для возрождения, для новой жизни. Но ты возрождаться не собираешься, новой жизнью жить не хочешь. Ты вообще не хочешь жить! Ты, как и раньше, нищенствуешь. Нищенствуешь духом! Я поясню. Жизнь — широка и многогранна. Ее прелесть — кто понимает — не в одних лишь удовольствиях, не в одних лишь победах, брат мой. Нет! Испытывал ли ты, например, такое: ты стремишься к цели, ты кипишь, пылаешь, работаешь двадцать часов в сутки, ты задействовал десятки и сотни людей, ты связал множество узелков, ты попутно возлюбил одних, возненавидел других, а третьих убрал с пути своего внимания, и вот блаженный миг близок — и тут тебя предают, предают подло, неожиданно — и все рушится, и слабый впадает в отчаяние, а сильный начинает все сначала. Но вопрос! — начать ли с проклятьями, со скрежетом зубовным — или с благодарностью? Я начинаю — с благодарностью, брат мой, уверяю тебя, я чуть ли не спасибо говорю предателю, я благодарю Бога, что он послал мне это испытание, потому что чем труднее путь, тем интересней жизнь, — понимаешь меня? Благословите врагов ваших! — недаром сказано, ибо, во-первых, предательство и зло падет на того, кто совершает предательство и зло, а, во-вторых, враги — закаляют, воспитывают в тебе мужество, мудрость, осторожность. Ты — хочешь научиться мужеству, мудрости и осторожности?

Юрий сидел обалдевший, смыл слов Крахоборова не доходил до него. В нем поднималось нечто неведомое доселе — или крепко забытое — в нем поднимался гнев.

— Постой, — сказал он. — Значит, я эти самолетики… Десять тысяч… Значит, ты издевался надо мной? Зачем?

— Я над тобой не издевался. Но, согласись, это слишком мало, эта работа не стоит десяти тысяч долларов. Я проверял твою способность к труду вообще. Твою способность достигать цели.

— Понятно. Что еще делать? Но учти — если и после этого… Тогда — прощай. Навсегда. Ясно?