Вверху зашелестели деревья, а потом вокруг зашуршали листья.

– Дождь начался, - как ни в чём не бывало, заявил Тан.

– Дождь? Ни разу не видела ваш дождь.

Инис подняла голову и благодарно улыбнулась. Спасибо ему за то, что сделал вид, будто ничего не произошло. За то, что и ей дал возможность так сделать.

– Наш дождь ничем не отличается от вашего – с неба падет вода, то мало, то много. Пойдём скорее, спрячемся в беседку. – Он потащил её за собой дальше по тропинке. – В городе дождей почти не бывает, только тут, в лесу. В последние недели он льет по несколько раз в день. И этот будет сильный.

Инис не помнила, бывает ли так, чтобы дожди шли только в лесу и подумать не успела – Тан привел её к беседке – вернее, к кустам, которые образовывали арку, внутри которой стояла скамейка, покрытая мхом, – и усадил на неё. Несмотря на дырявый потолок, вода практически не лилась, так, брызгала только иногда.

Забравшись внутрь, они прижались друг к другу, потому что места было мало и стали смотреть на дождь, который не на шутку разошелся. Дождь стучал по листьям и струйками стекал по траве, шумел так уютно, что хотелось сидеть тут вечно.

Тан всё ещё и не отпустил её руку.

От него пахло свежестью – холодной водой, чистой тканью, робким солнцем. Инис почувствовала желание прижаться к нему, как к чему-то надёжному. Как к защитнику.

Как к мужчине.

Но она, конечно же, ничего такого не сделала.

Дождь шумел, перечеркивая окружающий мир косыми прозрачными линиями и Инис поняла, что Тан смотрит вовсе не на дождь, а на неё. Это не пугало, только настораживало, как если бы он был из числа знакомых, которые часто рассматривали её лицо, не подвергшееся изменению, объясняя любопытство научным интересом. Но взгляд Тана был другим – нежным, что ли. По крайне мере, Инис раньше с такими не сталкивалась, поэтому терялась в догадках.

– Спасибо, что согласилась пойти со мной, - тихо сказал Тан. И стал ещё красивей, хотя куда уж больше?

На улице под дождём мок обреченный мир, поэтому вся эта красота казалась припорошенной пылью, как осадок, как грязь на старой картине.

И это был первый раз на Скайтайсере, когда Инис не просто разумом поняла, что вскоре произойдёт с планетой, а почувствовала сердцем. Почти вживую увидела, как предметы рассыпаются в прах. Огонь, алое пламя. Города и горы, моря и равнины сжимаются, оседают вниз и исчезают, оставляя после себя меньше, чем прах. Оставляя разве что память.

Инис закрыла глаза.

– Не грусти.

Тан, казалось, все понял. Инис повернулась – он улыбался.

– Мне жаль, что это произойдёт. Не могу не думать.

– Это неизбежно, зачем лишний раз переживать? Будет новое, Инис, слышишь? Даже я не грущу, а это мой мир, так зачем грустить тебе?

– Я же не специально, - почти возмутилась Инис.

– Почему-то Блок считает необходимым по сто раз на дню выражать нам соболезнования, как будто боятся в ином случае прослыть черствыми сухарями. Но я говорю тебе – не грусти, Инис, значит, грустить не нужно.

Инис внимательно посмотрела на него.

– Ты такой странный.

– Нет, не думаю.

– Надеюсь, я бы так же достойно смогла перенести горе, свалившееся на мою голову, как переносите вы, и придикаты, и хомирисы.

– Да, да, - он отмахнулся. – В моём случае стойкости никакой нет. Когда я узнал, что произойдёт, я рыдал. Веришь? Как девчонка.

– Ты?!

– Да, я. Сидел в студии и рыдал, смотря на павлиньи листья, которые дают тень моим окнам. – С удивительно открытой улыбкой признавался Тан. – Я обожаю эти листья, каждый из них уникальный, но все они сгорят без следа. Но моё горе прошло. Знаешь, что меня совсем примирило с изменениями?

– Что?

– Ты.

– Я?!

– Ты.

– Ты выдумываешь, - рассмеялась Инис. Звучало, надо признать, очень приятно и даже грусть улетучилась. – Тан, да ты романтик!

– А почему нет? Разве это плохо – быть романтиком? Видеть вокруг тонкие нити, которые придают существованию очарование? Ты очаровательна, Инис, разве об этом можно молчать?

Она вдруг замолчала, улыбка упорхнула, как пугливая бабочка. В его исполнении всё звучало слишком серьезно.

– Скажи-ка, Тан, а зачем ты меня сюда пригласил? Мы даже толком не познакомились, всего-то парой слов перекинулись, но ты почему-то решил оказать мне честь и показать самое дорогое. Самое личное. Почему?

– А что, просто так пригласить я тебя не мог?

– Думаю, нет. Любой человеческий поступок имеет предпосылки и объяснение. Ты же не цунами. Что тебе нужно? Скажи мне правду. Может, ты грустишь и это твой способ пережить трагедию? Ну, нестандартные поступки? Суетливые броски по сторонам в попытке хоть как-то уменьшить боль?

Насчет цунами, кстати, ещё тот вопрос. Движения у него такие бывают стремительные и одновременно плавные, будто он не настоящий, а хорошо нарисованный персонаж мультфильма – только они двигаются, словно плывут.