Шрифт:
Иван уставил на него свои невыносимые глаза. Как ни привычен был к этому взгляду дьяк, а и он смутился. Он понимал, что великий государь понимает, к чему он клонит, и боялся, и надеялся. Ставка была крупная и в случае проигрыша могла стоить дьяку головы. Иван опустил свое поблекшее, в морщинах лицо. И долго думал… И вдруг решительно поднял сухую голову свою.
– Поди и распорядись: великого князя Василья взять под стражу…
– Слушаю, великий государь…
– Всех иже с ним обыскать, а баб, что с зельями на наш двор таскаются, забрать и пытать накрепко, почему они на наш двор ходят…
– Слушаю, великий государь…
– И обо всем докладывать мне без всякого промедления. Понял?
– Понял, великий государь…
– Иди. И скажи, чтобы ко мне никого не пускали…
Дьяк низко поклонился и, стараясь ступать на цыпочках, вышел из комнаты. Ставка была взята, и какая!.. Он никак не ожидал, что государь поведет дело сразу так решительно. Надо и дальше продолжать свое, но с осторожностью: великий государь, старея, стал в своих решениях переменчив.
XXXIX. Поражение грекини
Иван повел сам все дело розыска, точно он хотел показать всем, что рано задумали люди преемника ему искать. Сам же готовил он новое посольство к зятю своему Александру, великому князю литовскому, сам распоряжался, чтобы послать гонца в Вязьму дознать, не приезжал ли кто туда из Смоленска с тою болезнью, что болячки мечутся, а слывет французскою, сам указывал, как содержать послов, прибывших от Литвы.
– Кроме кур и хлебов, как положено, – приказывал он строго, – отпускать им еще по два барана. Но овчина назад!..
– Слушаю, великий государь…
От Софьи он окончательно отдалился – «нача жити с нею в бережении». Властная грекиня дух затаила. Лихие бабы, что к ней с заднего крыльца полозили, были взяты. Они признались, что, действительно, трав они великой княгине-матушке носили не раз, но то были все травки добрые, пользительные.
– Вот это, соколик, трава папарать бессердешная прозывается… – словоохотливо показывала обходительная, грузная, но грязноватая Апалитиха дьякам государевым. – Растет она лицом на восток и сердца не имеет. Человеку она очень пользительна: носи ее с собою, куда пойдешь или поедешь, и никто на тебя сердит не будет. Хошь и великий недруг твой, и тот зла мыслить не будет… Выкапывают ее, кормильцы, на Иванов день, скрозь серебро и заговор приговаривают: «Господи, благослови сею доброю травою, еже не имеет сердца своего в себе, и так бы не имели недруги мои на меня, раба Божия, сердца. И как люди радостны бывают о серебре, и так бы радостны были все обо мне сердцем… Сердце чисто созижди в них, Боже, и дух прав во мне…» Божья травка, родимые…
– А это что? – ткнул белым пальцем дьяк Бородатый в другой пучок взятых у ворожеи трав.
– А этот цвет петров крест прозывается… – продолжала Апалитиха, довольная, что говорит с такими высокими людьми. – Этот цвет кому кажется, а кому и нет. Растет он по буграм, по горам, на новых местах. Цвет у него желт, а отцветет, будут стручки, а в них семя. Лист, что гороховый, крестом. Корень его долог, а на самом конце подобен просвире, а то кресту. Трава сия премудрая, кормильцы. Ежели набредешь на нее нечаянно, то верхушку заломи, а ее очерти и оставь, а потом, в уреченное время, на Иванов день или на Петров день, вырой. Ежели не заломишь ее, она перейдет на другое место, на полверсты, а старое место покинет…
– А это? – еще более недоверчиво продолжал Бородатый.
– А это трава лев, растет невелика, а видом как лев кажется, – расточала свою премудрость Апалитиха. – В день ее не увидишь, а сияет она по ночам. На ей два цвета, кормилец: один желт, а другой, как свеча, горит. Около ее поблизу никакой травы не бывает, а которая и есть, и та приложилась к ней…
Все это было доложено великому государю. Он решением не замедлил:
– Всех утопить…
Великая княгиня, окруженная перепуганными близкими боярынями и сенными девушками, из окна своего высокого терема видела, как повели старух на лед Москвы-реки, к проруби портомойной, как началась у проруби возня и как вернулись оттуда пристава одни, без баб. Грекиня – она поняла, что на ее глазах это было сделано неспроста, – злобно затаилась, выжидая своего времени: она была из тех, которые побежденными себя не считают никогда…
А Москва шумела веселой, ядреной зимой. Под Рождество в налитых морозом и занесенных снегом улочках колядки слышны были, а в канун Васильева вечера [32] молодежь пела песни старые:
Ай, во боре, боре
Стояла там сосна
Зелена-кудрява,
Ой, авсень… Ой, авсень…
Ехали бояре,
Сосну срубили,
Дощечки пилили,
Мосточек мостили,
Сукном устилали,
Гвоздьми убивали.
Ой, авсень… Ой, авсень…
Кому ж, кому ехать
32
С 13 на 14 января по н. ст.
По тому мосточку?
Ехать там авсеню…
Ой, авсень… Ой, авсень!..
На Крещение на Москве-реке было, как полагается, водокрестие на Ердани, а потом начались гулянья народные, торги, бега конские, бои кулачные и другие игрища. А по Москве свадьбы шумные зашумели и под окнами народ подолгу мерз, глядя, как светло веселятся москвичи, и слушая песня старинные:
Идет кузнец из кузницы – слава…
Несет кузнец три молота – слава…
Кузнец, кузнец, ты скуй мне венец – слава…