Шрифт:
Старик опять обошел колымагу. Беспокойство внушало только левое заднее колесо.
– Ничего, доедем потихоньку… – сказал он. – Тут неподалеку есть село Язвищи, вотчина отца игумена. Там и кузня есть… Ничего, доедем…
Князь дождался, пока при нем усадили Стешу в колымагу, подняли и усадили Ненилу, которая все плакала от боли. Возницы сели на коней – тогда кучера ездили не на козлах, а верхом, – и колымага, скрипя, тронулась. Точно прикованный, смотрел он на Стешу. И она неотрывно, не смущаясь людей, прощалась с ним глазами, и в голубой глубине их была мука смертная…
И долго смотрел вслед ей князь Василий, пока в вечерней дали не исчезло совсем счастье его…
XXIII. Княгиня Голенина
– Скажи отцу игумену, что княгиня Голенина приехала… – сказала кудрявому служке уже пожилая, энергичная боярыня с полным лицом и бойкими глазами. – И скажи, чтобы не медлил, а то недосуг мне…
В живых глазах ее мелькнул недобрый огонек: видимо, она предвкушала не совсем христианское удовольствие наговорить игумену немало остренького, что наготовила она про него по пути в обитель.
– Да ты поворачивайся у меня поживее!.. – сердито крикнула она вслед служке. – Ишь, проклажается…
Тот сразу перешел на рысь.
Через несколько минут княгиня, сверкая глазами, уже входила в сени отца игумена. В другие двери, навстречу ей, шел уже и игумен отец Иосиф, представительный монах, лет сорока пяти, с красивым румяным лицом, холеной бородой и темно-золотистыми кудрями, выбивавшимися из-под черного клобука по обеим сторонам лица.
В миру Иосиф звался Иваном Саниным. Дед его, Сань, был выходцем из литовской Руси и получил от великого князя вотчины около Волока Ламского. Семи лет Иван был отдан в науку в монастырь и так пристрастился там к хитрости книжной, что и сам возжелал принять чин ангельский. Он отправился в Тверскую землю, в монастырь святого Саввы, где подвизался тогда знаменитый старец Варсонофий Неумой. Войдя с великим трепетом в святую обитель, Иосиф первым делом услыхал, как монахи садят один другого непотребными словами. Пораженный, он бросился вон. Старец Варсонофий, поняв его, пустился за ним вдогонку и, нагнав, посоветовал ему идти лучше в Боровской монастырь, к Пафнутию.
Пафнутий был родом татарин. Дед его, баскак, принял на Руси святое крещение и занял высокое положение. Сам Пафнутий был одним из основоположников того внешнего аскетизма, который причинил Руси и Церкви столько зла. Великим грехом в Боровском монастыре считалось, если кто из иноков говорил хотя немного «кроме божественного», нарушение поста. Чуть что, и Пафнутий гнал инока в шею. Вообще он ходил по обители своей «с яростным оком».
Пришед в Боровской монастырь, Иосиф застал игумена за колкой дров. Пафнутий принял его в свою обитель и сперва поставил на кухню, а затем перевел на еще более тяжелый труд, в пекарню. Потом, приглядевшись к ловкому парню, Пафнутий стал поручать ему разные хозяйственные дела. Иосиф занимался много писанием и так в этом деле навострился, что держал все писание «памятью на край языка»…
Привлекательная внешность, ясный и простой, не знающий сомнений ум, практичность, начитанность, замечательное умение петь псалмы и читать в церкви нараспев и красноречие скоро выдвинули Иосифа. О нем заговорили даже в Москве, где он произвел самое приятное впечатление на Ивана III и на весь двор. Когда Пафнутий преставился, сам Иван III убеждал Иосифа принять игуменство в Боровском монастыре. Он повиновался.
Прежде всего он ввел общежитие и более строгую дисциплину. Но сразу же он наткнулся на крутое сопротивление братии. На его стороне оказалось только несколько старцев-подвижников. Он решил покинуть непокорный монастырь и основать свой. Он выпросил у князя волоколамского земли и построил монастырь. Первыми иноками в нем были старцы-подвижники из Боровского монастыря, которые поддерживали его там в борьбе с непокорными иноками.
Монастырь его сразу прославился. В нем стали постригаться добрые люди от князей, бояр и от богатых торговых людей, и вклады потекли обильным потоком. Дарили не только деньгами, но и хлебом, конями, оружием, мехами, седлами, сосудами, землями – все принималось с благодарностию во славу Божию. Князь Андрей Голенин, потомок князей ростовских, часто приезжал в обитель послушать поучений Иосифа. Картина Страшного суда приводила князя в трепет. Однажды князь выехал из своей вотчины как будто на охоту в сопровождении множества слуг в дорогих одеждах и на великолепных конях. Поравнявшись с монастырем, князь въехал в ворота, вошел в церковь и обратился к Иосифу с просьбой немедленно постричь его и принять в дар Богородице все имение князя: золото, серебро, одежды, скот, сосуды и села. Иосиф тут же постриг его. Отроки князя, ожидая, болтали и смеялись у ворот. И вдруг к ним выходит в монашеской мантии их князь. Он тут же отпустил всех их на волю. Одни огорчились – на княжеских харчах жилось неплохо, – но удалились, а другие тут же приняли чин ангельский…
– Матушка княгиня!.. – расплылся в приятнейшей улыбке Иосиф. – Благодетельница наша… Вот привел Господь…
– Ну, ну, ну… – подходя под благословение, сердито проговорила княгиня. – На словах-то благодетельница, а на деле только и думаете, как своей благодетельнице какую пакость учинить…
Слегка придерживая рукав рясы, Иосиф благословил княгиню и тотчас же ловко подкатил ей стуло.
– Садись, садись, княгинюшка… Так-то вот… А я вот насупротив тебя сяду… Нет, нет, это ты нас забижаешь: мы твои верные молитвенники и слуги и ничего так не желаем, как только во всем тебе угодными быть…
– Ну, уж я знаю тебя, отец игумен: как начнешь ты языком мед точить… – сердито воскликнула княгиня. – А я баба твердая и в деле порядок люблю…
– Чего же лучше, княгинюшка-матушка?.. Чего лучше?..
– Опять говорю: не подсмаливайся!.. Я тобой и твоими монахами недовольна, и ежели что, так мне ведь и разругаться с вами недолго. В другой монастырь ездить буду. Чего-чего, а монахов-то на Руси хоть отбавляй!..
– Да в чем же мы тебе, матушка княгинюшка, так не угодили-то? Чего ты на нас так разгневалась?