И когда вдали, в отсветах пожара у Фроловской стрельницы, увидали они сбившихся в кучку полных отчаяния, в прогоревших рясах и клобуках монахинь, Стеша вдруг решительно остановилась перед князем. Из глубины прекрасных глаз ее смотрел открыто и нежно тот рай, в который так рвалась его озлобленная душа.

– Вася… – чуть дохнула она и вдруг вся точно загорелась. – Милый, радость моя… солнышко мое светлое… слушай… Того, чего ты хочешь, не будет никогда… Нельзя за минутную радость отдать жизнь вечную… Но… но ежели это хоть чуточку утешит тебя в горе твоем, знай: ни единого дня, ни единой ночи не было эти годы, когда я не думала бы о тебе, не звала бы тебя… Но против судьбы не пойдешь… Помни одно: куды бы ты ни пошел, что с тобой ни случилось бы, всегда душа моя будет около тебя, как касатка вкруг своего гнезда, виться… Вот… И это грех, и великий, слова эти мои, но авось Господь за муку мою простит меня… А теперь прощай… Не ходи за мной… И не ищи меня…

Низко, по-монашески, поклонившись ему, она быстро пошла к монахиням, горевавшим над сгоревшим гнездом своим. Он, повесив голову, пошел, сам не зная куда, в багровую ночь. Над огненно-красной землей, в тучах удушливого дыма, страшно пел набат с уже немногих, последних, колоколенок…

– Батюшка… князь…

Он поднял глаза: где это видал он эту страшную образину?..

– Диво дивное и чудо чудное, княже… – продолжал Митька, следовавший за ним все время издали. – Седни ночью перед пожаром мне – вот истинный Господь!.. – словно видение было: будто, вишь ты, князя Андрея лихие люди на большой дороге убили… Вот истинный Господь!..

Князь Василий не понял ничего и, нетерпеливо тряхнув головой, пошел от урода прочь… Митька понял, что можно действовать…

Жуткое зрелище представляла собой на другой день Москва. Москвы, собственно, почти уже не было, а были только чудом уцелевшие небольшие островки ее и огромные черные дымящиеся пустыри между ними. А среди всего этого разрушения и острого смрада на высоком Боровицком холме возвышались закопченные стены и стрельницы недостроенного Кремля. В дыму виднелась чудовищная царь-пушка, только недавно отлитая фрязями и ни на что не нужная – стрелять из нее было невозможно, – а около нее тяжело чернели четыре громадных ядра. Сверху сыпался мелкий дождик, а по черной, раскисшей земле уныло бродили голодные люди. Огромное зарево, стоявшее всю ночь над городом, без слов сказало всем соседним городкам и деревням, что Москва приказала долго жить, и в помощь пострадавшему населению ее и в надежде на хорошие барыши уже тянулись со всех сторон обозы торговых людей и крестьян со всяким добром. Великий государь – семья его спаслась тем, что ее на большой завозне вывезли на середку реки и там под огненным дождем стояли, пока огонь не ушел на посады, – сам распоряжался восстановлением жизни разрушенного города. Все работы на стенах и башнях были приостановлены, и работным людям было прежде всего повелено собрать по пожарищам погибших москвитян и рыть скудельницы для тысяч черных трупов, похожих на грубо сделанные куклы. Попы пели и кадили над несчастными, и их наспех зарывали…

Потом стали наспех разбирать пожарище, чтобы скорее, до холодов, поставить дома. О том, что следовало бы строить город из камня, и думушки ни у кого не было: во-первых, лес был очень дешев, во-вторых, поставить даже самые большие хоромы из лесу можно было в месяц, а в-третьих, каменных дел мастера на Руси были наперечет. Уцелевшие среди огня Успенский собор, царские палаты да каменный двор купца Таракана у Фроловских ворот не особенно убеждали москвитян, что каменные постройки лучше: все одно, внутри все так выгорело, что все надо начинать сызнова… Но Зосима, погоревав над сгоревшими грибками своими, рыбами жирными и прочей доброю снедью, все же велел ставить себе хоромы каменные. Приказные, скорбно помавая главами над сгоревшими бумагами своими, уже вострили перья, чтобы возобновить труды свои на пользу государства Московского и получить скорее от просителей соответственное плодоношение на погорелое место…

И затюкали по черному пожарищу плотницкие топорики… Митька Красные Очи терся среди озабоченных москвитян и жалобно тянул:

– Батюшка боярин, светлые твои очи, милостыньку-то убогому Христа ради…

А ежели кто не давал или давал мало, Митька лаялся…

Великий государь в сопровождении бояр ходил по черным развалинам Кремля и отдавал распоряжения, как ставить новые постройки: Софья права – теперь надо строиться пошире… В некотором отдалении за ним следовали фрязи. К ним только что прибыл новый хитрец, Алевиз, который привез из страны италийской немало новостей.

– Много разговоров идет теперь об этом самом Христофоре Колумбе, который новые земли за морем открыл… – тихонько рассказывал Алевиз, высокий, худой, с длинной бородой римлянин. – Он поплыл от наших берегов прямо на запад, а вышел, как сказывают, в Индии, повыше реки их Ганга. И народ там будто кожей красный, а в голове перья воткнуты, и ничего по-нашему не понимает. И говорит Христофор, что земля совсем не шар, как раньше думали, а скорее вроде груши, и на соске ее, где стебель-то выходит, и расположен будто рай…

– Ну а в Риме как дела? – спросил веселый Солари.

– А в Риме столпотворение вавилонское… – отвечал Алевиз. – Пьют и бесятся с утра до ночи. И во главе всего святой отец стоит. Теперь он придумал новую игру: назовет к себе куртизанок голых да своих гвардейцев и устраивает состязания в любви, причем победители получают из рук святого отца награду…

– Вот все о соединении-то церквей толковали, – тихонько засмеялся Солари. – В самом деле, если бы его святейшество Александра Шестого да здешнего Зосиму соединить, толк был бы!..

– Ну, что там Зосима!.. – пренебрежительно усмехнулся Иван, органный игрец, ставший настоящим москвитянином. – Зосиме только бы пожрать пожирнее да напиться, у него выдумки совсем нет. Это мужик простой, безобидный… Нет, а вот его святейшество-то со своими затеями, этот потешил бы православных!..

Все тихонько рассмеялись.

– Аристотель, поди-ка сюда… – позвал дьяк Федор Курицын Фиораванти, уже выпущенного из тюрьмы. – Великий государь насчет кирпича спрашивает…

Почтительно согнувшись, Фиораванти поспешил на зов…