Шрифт:
– Гляди, гляди, ребята!.. – вдруг взволнованно загудел весь торг. – Эх, паря, вот так гоже!.. Ну и фрязи, в рот им пирога с горохом…
Из Кремля, из-за зубчатой стены, медленно, растопырив большие, острые крылья, выплыл по веревкам к верхушке Фроловской стрельницы, в солнечную вышину, большой золотой орел. Все, загнув головы и затаив дыхание, следили за делом: это было уже как бы венчание Кремля. В напряженной тишине слышалось только повизгиванье блоков да распоряжение фрязей на их непонятном, певучем языке…
Орел был уже почти у самой верхушки стрельницы, как вдруг остановился, закачался на натянувшихся веревках туда и сюда – ни с места! Толпы возбужденно загудели. Знатоки дела – самая нестерпимая порода людей – взялись за объяснения, о которых их никто не просил. За стеной слышались возбужденные крики фрязей и спор. Веревки подергивались, надувались, опускались, но у верхушки стрельницы что-то заело – и все дело стало. Что ни бились хитрецы иноземные, а толку не получалось. Пытались они снизить орла, но птица не шла и вниз. Фрязи были очень смущены и, вытирая обильный пот на лицах, снова и снова брались за веревки, спорили, ссорились, поглядывали смущенно вверх, но орел качался на одном месте. Леса вкруг стрельницы из опасений пожара были давно сняты, и фрязи ломали головы, как доступиться им к золотой птице, которая, точно на смех, распустила вверху, над толпами москвитян, свои длинные, острые крылья…
– Вот те и фрязи!.. – насмешливо говорили москвитяне. – А то величаются: я ли, не я ли, Кузьма Сидор Иваныч!.. А птицу-то вот и не подымете, сопливые черти…
– Ну, ты тожа!.. – возражали другие, посправедливее. – Все же стрельницы-то они подняли, а не ты… Дай срок, и птицу поставят…
– А ты что больно за чужих-то встряешь? – озлобленно накидывались на них патриоты. – Коли взялся довести дело до конца, так и доводи. А то что же это будет: стрельница готова, а орла нетути? Порядки тожа!.. Чай, сколько им великий государь денег-то переплатил…
– Они, фрязи-то, все в кружало [36] да в правило [37] норовят, по порядку чтобы, а наши и на глазок смикитят…
Веревки продолжали дергаться, но ничего не выходило. Народ из себя просто выходил: так каждый вот словно и полез бы, чтобы все дело наладить!.. И вдруг Никешка решительно сбросил с себя полукафтанье и шапку.
– Пригляди маненько за одежиной… – бросил он Блохе и побежал в ворота. – А ну, пустите-ка, я к птиче слажу… – сказал он Фиораванти, которого он много раз уже видал на работе. – Я к этим делам привышнай…
36
Циркуль.
37
Линейка.
Те забормотали что-то про себя: не годится дело…
– Да чего там!.. – засмеялся Никешка. – Древолаз я, говорю… Ни хрена не будет… Пусти-кась…
– Да пустите его… – крикнул фрязям с коня какой-то боярин, очень раздосадованный неудачей с орлом. – Не замай его, Ристотель…
Никешка сбросил лапти, наспех перекрестился, поплевал для пущей важности на руки и, схватившись за веревки, медлительно, неуклюже, как медведь, полез вверх, к закачавшемуся, точно испуганному, орлу. Белую рубаху Никешки весело надувал речной ветер, она пузырилась, и ярко краснели на солнце ее ластовицы. Вот древолаз поднялся уж в уровень со стеной зубчатой, и рев всего торга восторженно приветствовал его удаль.
– Ай да ластовицы!.. Молодчага… – кричали ему со всех сторон веселые голоса. – Ишь, орел-то как затрепыхался: наших завсегда опасайся!.. Только бы веревки выдержали…
– Хошь тебя повесь, и то выдержат…
Заржали весело…
Никешка медленно подбирался к птице. Рубаха его все пузырилась – и весело смеялись всей Москве красные ластовицы. Орел опять испуганно закрутился.
– А-а, не любишь?! – ржали по стене, по кровлям, на торгу. – То-то, брат!.. С нами валять дурака не моги никак…
Никешка схватился за птицу, все оглядел и, миновав орла, полез на самую маковку стрельницы. У москвитян дух захватило.
– Ах, штоп тебе!.. Ну и отчаянный народ бывает тожа… Ты гляди, что делат…
Никешка был уже у самой верхушки стрельницы. Глянул ненароком вниз, и сердце у него покатилось. Но он знал средствие: гляди вверх. Он передохнул и стал что-то налаживать с веревками вкруг верхушки, укрепился в веревках ногами сам и потянул птицу. Та не шла: тяжела. Он махнул вниз фрязям:
– Тяни!..
Фрязи не столько поняли – крик Никешки был на земле едва слышен, – сколько догадались, потянули веревки, и орел, дрыгая, пошел к маковке и остановился около Никешки. Он что-то покрутил над ним и опять махнул вниз:
– Давай!.. Легше, легше…
Орел заколебался. Никешка вошел в азарт и забыл о всякой опасности: точно сама земля Русская корявыми руками искала закрепить в небе свою силу и славу… Весенний ветер играл его русыми волосами…
– Давай!.. – крикнул он в пустоту. – Легше, мать вашу…