Угра покрылась льдом. По льду Ахмату наступать было много легче, но он не наступал. Иван, все более и более укрепляясь в правильности взятой им линии, но по-прежнему одинокий, повелел своим полкам стянуться к Боровску, чтобы, в случае переправы Ахмата, дать ему там, на равнине, решительный, всеми силами бой. Ахмат перепугался. Ему показалось, что русская рать предприняла какое-то обходное движение, и вдруг – бросился со всей своей ордой на Литву. Назад, в свои улусы, идти он не смел: там свирепствовал, с одной стороны, Нордулат с Ноздреватым, а с другой – ногаи. С истомленными и голодными полками своими Ахмат в отчаянии грабил и жег Литву, страну своего союзника и друга, а затем повернул к Дону. Но там его ждали ногаи: они разбили его расстроенную рать, убили его самого и забрали в полон его жен, детей и весь обоз.

С великим торжеством пошла русская рать к Москве, уничтожив страшного врага и не потеряв в битве ни единого воина.

– Ну что? – горделиво спросил Иван князя Василия, ехавшего рядом с ним. – Да, знамо дело, куда пригляднее положить десятки тысяч, стать на костях, трубить в трубы… Шуму сколько хочешь… А у меня вот ничего такого не было, да зато все полки мои целехоньки и на Литву да на ляхов хоть завтра готовы… Как теперь скажешь, княже?..

Князь не мог не восхищаться этой чистой работой большого ума, но в то же время в глубине души в нем было словно сожаление, что не было бранного поля, усеянного тысячами своих и врагов, не реяло над павшими черное знамя великокняжеское, не трубили, став на костях, сбор оставшимся в живых… Дьяк же Бородатый смотрел на Ивана влюбленными глазами и стал к нему особенно почтителен.

И когда среди ликующих толп москвитян Иван во главе блестящей свиты проезжал мимо хором Данилы Холмского, князь Василий поднял глаза на окна светлицы: ах, как он ждал этой минуты!.. Но ее не было. И больно укусила змея за сердце… У ворот княжеских стояла нищая братия – у князя щедро подавали, – а среди них Митька Красные Очи. «Так вот и в жизни всегда… – горько подумал князь Василий. – Сердце ждет Бог знает какой радости, а находит нищего урода…» И пока были видны хоромы Холмского, он все назад в седле оборачивался. Но ее не было: Стеша боялась себя и пряталась от тяжкого искушения, против которого она была уже бессильна…

Духовенство славословило великого князя. Вассиан Рыло притих и никуда глаз не казал. Но были все же и недовольные. «Воздай Бог каждому по делам его, – писал летописец, – а видно, лучше мы любим жен своих, нежели защиту Церкви Православной. Кто спас нас от погибели? Бог да Пречистая Богоматерь Его да угодники Божии…» Философам же сразу открылся смысл… флорентийской унии и гибели Византии: оказывалось, что у греков испортилась вера, и за это Господь и предал их в руки нечестивых агарян, русские же на унию не согласились – то есть они, собственно, в лице митрополита Исидора согласились, но это в счет не шло, – и вот в награду за это Москва избавилась от татарского ига. Следовательно, мудро заключали они, истинное благочестие, находившееся сначала в Риме, а потом перешедшее в Царьград, второй Рим, ныне сияет паче солнца в Москве, Риме третьем, и последнем…

– Что за голова!.. – восторженно говорил о великом государе инок Белозерского монастыря Данила Агнече Ходило дружку своему, иноку Иосифу, который уже положил основание собственному монастырю под Волоком Ламским. – Ну, чисто вот ведун какой!..

Но стоявший рядом с ним инок Вассиан, тоже из Заволжья, маленький, иссохший, с колючими, злыми глазенками, прозванный иноками Рогатой Вошью, только презрительно поджал сухие губы.

– Ну, тожа!.. – проговорил он. – Вон стены да стрельницы чуть не до облаков возводит, а скоро свету конец.

– Да… – покачал головой Данила. – Поглядишь в пасхалию-то, поджилки трясутся…

– Так для чего же и вся суета сия со стенами? – сказал Вассиан. – Всуе мятется земнородный, как говорится.

Но Данила Агнече Ходило уже обиделся.

– А ты что, учить великого государя будешь? Строит – значит, надобно. Что ся главою мниши, нога сый?.. Ты мниши словами мудрости всех удивити, а то только телчне вещание… [23]

Москва шумела. Но в стороне от ликующих стоял Василий Патрикеев. Образ Стеши, фряжской Богородицы, не покидал его сердца ни днем ни ночью. И горько дивился он на себя: почему другим выпадают и радости, а для него жизнь горька, как полынь?.. И только внезапный отъезд князя Андрея – они с ним почти не встречались теперь – говорил ему, что, может, судьба втайне готовит и ему какую-то радость…

А Москва, снегами уже чуть не до коньков занесенная, вся звенела ребячьими голосами:

Коляда, Коляда,

Пришла Коляда

Накануне Рождества!..

Мы ходили, мы искали

Коляду святую

По всем дворам и проулочкам,

Нашли Коляду

У Петрова-то двора.

И вдруг, среди всего этого праздничного шума веселой Москвы, в душе князя Василия все осветилось мыслью: «Подлинного в жизни только счастье…» И слишком он уж много раздумывает тогда, когда нужно действовать. Может быть, и она мучается… И снова вспомнилась она ему так, как он видел ее у окна светлицы, и буйное сердце его запело сразу радостную песнь победы и счастья.

Дьяк Федор Курицын, блестя бойкими глазами и красивой собольей бородой, стоял над своим подьячим Васькой Хлюстом, румяным, круглолицым парнем, с уже вспотевшим от трудов чистописания лбом, и размеренно диктовал ему чин царского величания. Васька склонял намасленную голову – он был великий франт – то направо, то налево и старательно писал. В стороне, у окна, сидел за чтением какого-то рукописания дружок Федора, Григорий Тучин. В числе немногих новгородцев он получил разрешение остаться в Москве. Остались в столице даже некоторые еретики, а некоторых великий государь даже и возвысил: попа Алексея сделал протопопом Успенского собора, а Дионисия – Архангельского собора. Но еретики на единодержавие смотрели косо и тянули, большею частью, руку старобоярской партии. Дьяк Федор Курицын был весьма близок к ним и ими весьма почитаем…