Шрифт:
И женщина — нянька? служанка? кормилица? — снова уставилась в никуда. Ступор. От осознания неизбежности.
Итить…! Вот же… уелбантурил! Я — кретин! — А это разве новость?!
И как теперь отсюда выбираться, если все наружные двери заперты? Параноидальное стремление к целостности охраняемого периметра находится в оппозиции к шизофрении пожарной безопасности… Чего это я такое заумное только что подумал?
— Идиот! Отпусти! Ну!
Княжна вывернулась, отбросила мою руку, зло посмотрела на меня, на отблески пламени в соседнем помещении, временами прорывающиеся сквозь пелену густого чёрного дыма.
— Чего встал, болван?! Давай следом!
Она рванулась в ту сторону, куда убежали её спутницы. Еле успел поймать. Девичья коса — очень удобный инструмент управления нервной индивидуйки юного возраста.
— Дура! Двери все заперты! Ключи у ключника. Пока он прибежит да откроет…
Она зло выдернула у меня свою косу. И растерянно спросила:
— Так мы что…? Мы сгорим?!!!
Ужас в её глазах, внезапное осознание близости смерти… «в шестнадцать девических лет»…
— Тихо, малыш, тихо. Главное — спокойствие… Мы пойдём другим путём. Идём… идём в… вниз.
Мудрости от Карлсона и от Ленина — из меня выскакивают от прошлой жизни. А вот внимание к кочергам… или, применительно к данному экземпляру правильнее — кочергищам… Это от исконно-посконно-приобретённой «святорусскости».
— Что?! Куда?!
— Вот что, принцесса. Хочешь к своим подруженькам — в полыме сгореть, в дыму задохнуться — вольному воля. Или — со мной?
Она рвалась душой вслед за своей свитой. Стайность и стадность. «Как все — так и мы», «люди ж не дураки»… Туда же тянул под потолком слой чёрного дыма. А оттуда, где пожар начался, уже заглядывало в дверь яркое весёлое пламя.
Я схватил какое-то покрывало, фыркнул на него из кувшина (морс? не хмельное? пойдёт), накинул на голову и плечи…
— Ну?! А то я сам пойду!
Она отступила на шаг, развернулась, собираясь убежать.
Деточка, все эти предложения насчёт свободы выбора — чистое бла-бла. Мои отмычки от меня не бегают. Снова — за косу, лицом — в кроватку, каким-то дамским шнурком — локотки, детское одеяльце — облить из горшка. Выдернуть у неё из-за ворота крестик на цепочке, ухватить в кулаке покрепче.
— Мявкнешь — сдохнешь. Рванёшь — в огонь брошу.
Одеяльцем замотать ей голову, закрыть глаза. Как пугливым лошадям делают. Ну-у теперь…
В одной руке — кочерга, в другой — великая княжна. «Вооружён и очень опасен». Эх, Ванюша, где наша не пропадала? — Сейчас узнаю.
Головой вперёд, сквозь горящий уже дверной проём. Сквозь пламя и дым, не открывая рта, не видя ни зги, плечом в косяк, роняя княжну, нащупывая ступеньки, оступаясь и соскальзывая, пересчитывая ребрами, жабрами и, блин! фибрами…
«Ой-ёй-ёй! Копчик мой! Принесли его домой, Оказалось — он больной».А, фигня! Жить — будем!
На княжне тлел подол парадной запоны. Пришлось срывать тряпку, чуть ножку припалила, а воет-то…
— Цыц. Не ори. Покраснеет, слезет, новая вырастет. Не смертельно.
Тыкаюсь в двери. Заперто. Или ключника не нашли, или ключей нет, или к этим дверям снаружи не подобраться…
— Ты!!! Ты куда привёл?! Чувырло дубовое! Оно ж заперто!
Она рвётся, сучит ногами, пытается встать, постоянно панически оглядывается на играющее, в десятке шагов выше по лестнице, пламя. Вниз огонь идёт неохотно, лестница ещё долго гореть будет. Можно немного подождать: вдруг ключник прибежит, или с той стороны ломать додумаются…
Спокойно ждать, когда адреналин зашкаливает… Куда бы, блин, податься, и чем бы, блин, заняться…? — Так известно — чем! Главное — есть «кем»! Кочерга у меня удобная: если вот сюда за косяк воткнуть рукоятку, а носик упереть в угол между брёвен…
Вздергиваю княжну на ноги, толкаю к стене, вгоняю на уровне её шеи в выбранные места кочергу. Незначительный изгиб ручки инструмента обеспечивает надёжный прижим… обрабатываемого тела. Тело… — стоит. Навытяжку. Солдатиком.
«Солдатушки, бравы ребятушки, А где ж ваши матки?»А вот и узнаю.
Княжна стоит, прижатая кочергой за шею к бревенчатой стенке, со связанными за спиной локтями, чуть запрокинутым вверх лицом и выпученными глазами. И мне — выговаривает: