— Ублюдок! Гадёныш! Падла плешивая!

Подбираю с пола детское одеяльце, принюхиваюсь. Мда, мальчик уже большой, поди, и мясцом прикармливают.

— Дабы сохранить красу твою несказанную, принцесса, уберечь от пламени жгучего да дыма едучего, накинул я на тебя сиё детское одеяльце. Полив предварительно содержимым такового же, но — горшка. Воды-то там не было. Запашок, конечно… Но ничего — как было прежде и выше справедливо замечено: у тебя скоро — свои такие быть должны. Я почему-то полагаю — девочка. Это работа тонкая, ювелирная. Требует подготовки и тренировки. К чему мы и приступим.

И впихиваю в распахнутый от изумления рот — угол одеяльца. А остальное так это… легко и свободно… разложим по плечику. Вполне… элегантно получилось. Вздёргиваю ей подол. Подолы. Всего многослойного, на неё надетого. И немедленно получаю пинок ногой. Но только по коленке — выше… рубаха у меня длинная, женская — не пробивается.

Уже веселее пошло. Активность какую-то проявляет, собственное отношение выражает. Хоть какие-то телодвижения души… Это — радует.

Стукаю её по обожжённой голени, она отдёргивает, подхватываю под коленку и поднимаю до предела. На плечо… не дотянуть, да и эполет на мне нету. Но и так удобно: как фуражку на локоть перед катафалком. И есть куда прочно упереться ладонью. Теперь и свой подол… А одеяльце и лбом придержать можно…

Подпёртая за шею, со связанными руками, стоя на одной ноге, прижатая мною к стенке, княжна была весьма ограничена в движениях. А я — во времени. Взгляд через плечо показывал, как пламя постепенно перебирается со ступеньки на ступеньку.

В столь экстремальных условиях… ощущая начинающееся поджаривание собственной задницы… Но, итить меня… в смысле… а, пофиг всё! После трёх недель воздержания… аж горит! Печёт не хуже пламени… пока не кончу — не остановлюсь! Просто… невозможно остановиться! Даже если до румяной корочки…! Ванька с анфасу подрумяненный… Потом-то, конечно… Но — потом. Лишь бы ключник не пришёл… преждевременно.

Княжна шипела и плевалась. Как раскалённая сковородка. Что было очень натурально и органично — антураж, запах и температура всё более становились похожими на кухонный аврал перед выносом главного блюда в торжественном обеде.

Она пыталась оттолкнуть, оплевать или укусить. Но найдя её губы… и внутренние… и собственно… Она пыталась не пустить, пыталась отодвинуться, встать на носок… Лёгкий толчок под колено единственной опорной ноги… Она осела. Глубоко. Не сдержав вскрика. Как Маша с медведем:

Кочерга подпирала ей подбородок и заставляла смотреть в потолок, в «высоко».

По собственным ощущениям… — совершенно неподготовленная девочка. Какая безалаберность и непредусмотрительность! Ведь знала же с кем идёт! Хотя, конечно, её не сильно спрашивали. Но ведь в дом-то сама приехала! Хотя, конечно, она же не знала, что я тут буду. Но что я в городе — точно знала!

Знала и не уехала. Не спряталась, осталась. Значит — заранее согласилась! На всё.

Угощаю. Хотя, конечно — «макдональдс», «очень быстрого приготовления». Режим отбойного молотка… дыр-дыр-дыр… не является моим любимым, но — знаком и употребим. «Кролики — это не только ценный мех и три-четыре килограмма ценного мяса, но и…». А что поделаешь? — Работаю «кроликом» — печёт же!

Так вот что я вам скажу: каждый попаданец должен быть пожарником! То есть, конечно: учителем, врачом, законоведом, милиционером, экономистом, инженером, моряком, химиком, фехтовальщиком, ветеринаром, трахальщиком, металлургом, плотником… Но на «Святой Руси» — обязательно ещё и пожарником. Весь огонь до 20 века — открытый, почти все строения — деревянные. «Гори-сияй» — постоянно.

Огонь… Его — надо знать. Если ты его просто боишься — ты его не поймёшь. Его надо понимать, уважать, отчасти — даже любить… Тогда ты сможешь предвидеть. Не рассчитать — расчёт движения пламени — как движение денег в бухгалтерии — посмертно. Надо научиться предчувствовать. Это — опытом. Наблюдая за чудаком, который заливает горящий керосин водой. Или — вливающим тонкую струйку бензина из ведра на почти погасший костерок. Или… как ревёт верховой лесной пожар, как проваливается техника в ямы выгоревшего торфа… как в промышленном здании пламя идёт против всех законов природы против ветра, как с грохотом разлетаются стёкла… А ещё бывает «огненный смерч». Когда свинец течёт, а железо становится пластилиновым. Как было в Дрездене и Гамбурге при бомбёжках союзников, в Москве в сентябре 1812, в Киеве в 1811.

Однажды я попал на Хануку. Единственный праздник, на котором зажигают не 7, а 8 свечей. Праздник радостный, детский. Но вдруг я занервничал. Не сразу понял причину: девочка-подросток ставила подсвечник на окно. Там же занавески! Они же могут загореться! Меня не поняли: у южан, привыкших к каменному жилью, нет такого чувства пожароопасности, как у выросших среди дерева.

Я с огнём — в ладах. Может, предки постарались — были в родне люди, которые с пламенем работали. «Если плевок от бака трактора — камушком отскакивает, не шипит — немедленно сваливать» — запомнил.