Так бы я со своим «гладиаторским» замахом и завис бы у ворот, но из сторожки, что-то жуя на ходу, вылез Добробуд:

— О! Иване! С Рождеством Христовым!

Не уверен, что православный канон предписывает троекратное лобызание на Рождество, но уклониться не успел. Теперь знаю: Добробуд с утра ел пироги с брусникой и запивал простоквашей. Желудок у Добробуда крепкий — может, и не пронесёт.

В сенях у кравчего сидел незнакомый парень. Поэтому пришлось втолковывать:

— По делу боярича Ивана Рябины. Велено докладывать сразу. Срочно! Живо! Бегом! Твою мать!

Из-за незакрытой двери донеслись фырчание, ворчание, сипение, обматерение, томный женский вздох, затейливый пук… и прочие звуки, сопровождающие приведение святорусских бояр в рабочее состояние и вертикальное положение.

Демьян выполз в сени не раскрывая глаз, жадно присосался к ковшу у стоявшей в сенях кадушки.

— Ну, чё надо…?

И — замер. Меня увидел.

Глаза у него заметались. По мне, по помещению… Он был бос, в накинутом на голое тело каком-то… армяке, сонный, похмельный… не боец. Можно было бы его… И куда потом? Прорываться с боем?

— Э-э… Я сща быстренько оденусь, сходим тут…

Я вытянул из внутреннего кармана кафтана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул.

— Нет. (Слуге, торчащему в дверях) Сгинь. В избу. И дверь закрой плотно.

Парень вопросительно посмотрел на кравчего. Тот кивнул и, набрав ещё ковш холодной воды, присел напротив.

— Чти.

Кравчий заторможено развернул лист. Тупо уставился в него.

Сколько раз меня ругало начальство за предоставление бумаг в сложенном виде! Просто выкидывали сразу! А мне неудобно было таскать папку. Со временем… того начальства стало меньше на бренной земле. А потом пришёл безбумажный документооборот и проблема отпала. Здесь документооборот только начинается — придётся портативный бювар прогрессировать. Предполагаю, что кравчий впервые в жизни видит донос на бумаге. Обычно такие вещи пишут на бересте, но я ж прогрессист! Доносительство — занятие серьёзное, требует внедрения наиновейших технических средств.

Я уже говорил, что стукачество — основа демократии. В Европах этому учат в средней школе — на что смотреть и куда звонить. Очень грамотно начинают с проповеди профилактики преступлений против человечности, и продолжают «стуком» по поводу нарушений правил дорожного движения и уклонения от уплаты налогов.

Странно, но известные мне попадуны, даже пребывая в столь отдалённых местах своего вляпа, как-то… не проявляли стремления к целенаправленному внедрению истинно демократических ценностей и технологий добровольного «стукача-энтузиаста».

Кравчий всхрюкнул, сжал, скомкал в кулаке бумагу.

Его прокол спросонок: грамотка, написанная князю, слугой, без княжьего на то соизволения, прочитана быть не должна. Ты, Демьян, уже лопухнулся, формально — узнал лишнее. Хотя всё это написано только для тебя.

Он «пустил петуха». Откашлялся.

— Это… ты с этим — к князю? Вправду?!

— Ты же знаешь: я никогда не лгу.

— А… А как же с делом-то? Ублюдок этот, ну, Судислав…

— Живой? Значит, не судьба. Пожар, форсмажор, обстоятельства непреодолимой силы. Против воли божьей… сам понимаешь.

Это — хорошая новость. Мне этот малёк… никак. Но лучше пусть он умрёт без моего участия. Здесь все и так умрут. Без моего участия и задолго до моего рождения. Но умножать меру несчастий… без моей необходимости… «Убить Судислава» — произнесено не было. Я — не обещался, моей лжи — нету.

— Пугаешь, значит. Думаешь князь мне голову срубит? Так ведь и тебя такое же ждёт. Косточки наши рядом лягут.

— Ты не понял. Это — описание похищения частицы Креста Животворящего у игуменьи Евфросинии Полоцкой. И передачи его тебе для князя Романа. Это — татьба и святотатство. На которое князь послал слуг своих. Тебя и меня. Но я раскаялся. О раскаивании — и доношу. За разглашение известия о сем деянии — нас обоих князь… ты прав — косточки рядом гнить будут. Но ты не дочитал.

Демьян мрачно смотрит на меня, потом разглаживает бумагу и продолжает чтение. А я комментирую:

— Не было злодейства и святотатства. Ибо я человек добрый и христолюбивый. На такие мерзости и пакости — неспособный.

Он смотрит на меня, открыв рот. Такое было у мужика серьёзное, волевое, хар'aктерное лицо, а тут… тупой баран.

— Эта… Постой… Ну ты ж сказал… Ты ж никогда… Соврал?

— Отнюдь. Вспомни. Ты спросил: это — оно? Я подтвердил — оно. Всё. А то, что «оно» — щепка во дворе подобранная… Ты ж не спрашивал. Дёма, дурашка, ты всунул князю вместо святыни — деревяшку с мусорки! А он к ней прикладывается, с ней целуется, перед нею молится, помыслы и чаяния свои поверяет…

Вот теперь я вижу ужас на его лице. Рассыпался мужик, растёкся.

Ага, себя вспомни. Очень оказывается познавательно — побыть «по ту сторону дыбы». Всякие чувства типа пренебрежения, презрения к «нагибаемому» собеседнику… только если работают на достижения цели, на «нагибание». Внешние выражения чувств — могут быть полезны, сами эмоции — вредный туман.

Образ превосходства, покровительственного презрения, вятшести — здесь полезен, его надо держать. И надо… «шандарахать» собеседника из стороны в сторону, не давая ему собраться с мыслями, додуматься до какой-то собственной идеи. Довести его до конца, как ошалелого телка на верёвочке.