Из окон изб уже смотрели на нас люди. Больше всего женщины. Мужчины стеснялись. Да их и мало в селе осталось. Один на войне, а те, которые дома, ушли после дождя на покос.

Между избой Алексея и избой соседа в сточной канаве валялась огромная свинья. Полное ей было удовольствие! Она тяжело переваливалась с боку на бок, блаженно стонала, то жмурясь, то открывая оплывшие жиром, узкие щелки глаз.

Наседки с подросшими цыплятами бродили возле изб и сердито копались в земле, разыскивая корм.

Мы сели на крыльце Алексеевой избы. Здесь прохладно. Кругом акация. Самодельный стол для прочности вкопан ножками в грунт. Как и скамейки вокруг стола, его смастерил Алексей.

— Катя, собери нам, — крикнул Алексей.

Екатерина из окна видела, что мы пришли. Однако спросила:

— Чего собрать-то?

— Погуще да похолоднее. Квас там, помни в него картошки. Огурцов натри, луку порежь. Аль сама не знаешь? Воблы не забудь.

— Да все знаю, — засмеялась Екатерина.

Помолчав, Андрей с удивлением воскликнул:

— А? Ты подумай-ка! Вот родственник, вот своячо-ок!

— Сколько у него намеряли? — спросил Иван Павлович.

Сто шестьдесят пудов. Ведь пол-то в амбаре двойной был.

— Двойной?!

— Ну да! Жулик скрозь. Мельница с подсосом, а амбар с подсусеком. Это мы уже без тебя такую механику открыли. Мужик из Андреевки смекнул. «Что-то, говорит, пол в сусеке шибко высок. Гляди! — Он ткнул палкой в рожь. — Вот дно, а вот, — вынул палку и приставил ее снаружи к стенке сусека, — вот где здесь кончается. Беспременно тут ехидство». А Егор слышит, и хоть бы что. Пересыпали рожь в другой сусек, вскрыли половицу, а там, под ней, еще рожь. Выгребли тридцать мер. Спрашиваю я: «Егор, своячок, что у тебя опять, чудо-юдо рыба кит?» А он мне: «Это я, Алексей, на семена. Вдруг будет голодный год».

— А как его брат Ефрем? — спросил Иван Павлович.

— Кривой дьявол-то? Хапать тоже мастер! С избытком живет. Вот он, сосед мой. Гляди, вон свинья. Это не моя, а его. И не одна.

— У него тоже надо бы обыск, — подсказал Иван Павлович.

— Сделаем на днях. Амбар-то его на огороде. Под жестью, как у Егора. Только одного боязно…

— Чего, Алексей?

— Петуха пустит.

— Под свой амбар?

— Он и за своим не постоит, коль такое дело. А вот, опасаюсь, когда хлеб ссыплем в мирской амбар, может спичку с керосиновой тряпкой подкинуть внутрь. Он рисковой мужик. Вся порода у них воровская. Э-эх, да что говорить, вредные люди.

— Караулы ставьте на ночь, — подсказал предчека.

— Бедноте из этого хлеба выдать или подождать?

— Обязательно из этого. И не зерном, а мукой.

— Это правда. Мукой. Сразу на всех мельницах пустим.

После молчания он спросил:

— В город-то их отправили?

— Не задержали. Брындин повез.

— Под соседа Ефрема в случае чего я мину подставлю.

— Мину? — переспросил Иван Павлович.

— Ее самую, если он, рыжий, покажет свой норов при обмере хлеба. Мы его тогда прямой дорогой к Егору. Ему бы и так там быть, а уж тут добавка.

— В чем дело?

— В том, что у него в бане аппарат на два постава. Один гонит, а для другого квасится. Три керенки за бутылку. Из пуда-то сот на восемь выходит чистоганом. Вон как. В три раза больше, чем за пуд муки.

— Куда же он сбывает?

— На станцию Ванька возил, а в город — баба его. И свои сельские берут. И в Петлино в чайную доставляет. Хороший самогон, не то что у Андрея в бидоне. У Ефрема котлы двойные, паром выпаривает. Не пригорает. Механи-ка.

…Хорошо спать на душистом сене в сарае! Никакими словами не передашь аромат свежего сена, смешанного с разными цветами. Тонкие, нежные запахи белой кашицы кажутся легкими, как пух; едва уловимы запахи бархатной ромашки, терпки — травы душицы и пьянящи — тысячелистника. Особый аромат исходит из мелкого седого полынка. Душистые травы несъедобны, но как приятно заварить в кипятке овсюг, тимофеевку, белую петрушку или медовый клевер и пить настой!

Даже зимой, особенно в мороз, аромат сена чувствуется издали, напоминая о лете.

Мне снилось, будто иду я в обнимку с Леной по большой степи. Ей конца нет. Всюду высокая трава, а в той траве необыкновенные цветы, которых и в природе не встретишь. Чудесные цветы плывут нам навстречу, кланяются и улыбаются, словно живые. Это знакомая степь. Она сразу за нашим селом. Здесь мы, ребятишки, собирали ягоды, а после дождя — пахучие грибы, растущие в темно-зеленой траве.

На пути глубокий овраг с выступающими коричневыми глыбами камня-железняка. Нам надо в лес, что виден отсюда. Обходить овраг далеко, а спускаться по камням страшно. На дне журчит ручей.

И вдруг я чувствую, что в силах перелететь через овраг. Да, перелететь. У меня руки — крылья. Стоит только поглубже вздохнуть, расширить легкие — и, плавно махая руками, поднимешься над оврагом.

— Летим, Лена!

У нее букет цветов. Она что-то отвечает, кивает головой. Отдает мне букет. Здесь желтая, как пламя, степная кашица, цветущие косматики, белый ковыль и синяя мятная душица. По краю фиолетовые колокольчики.

Прячу цветы за пазуху и, взглянув на Лену, раскидываю руки. Вобрав в грудь воздух, бросаюсь над бездной. Лечу. И как только меня начинает тянуть вниз, я вновь глубоко вбираю воздух, и вновь поднимаюсь, и опять лечу-плыву.