Народу много: завтра в городе базар. Все эти люди, чьи подводы стоят сейчас под навесом, тронутся в город.

Мы прошли к свободному угловому столу. Рядом открыто окно — как-никак прохладнее.

В чайной шумно, душно и густо надымлено. Курили за всеми столами. Курили, стучали крышками чайников, кричали, громко спорили.

Даже случайно заезжему посетителю видно, что многие уже нетрезвы.

Мы не торопились заказать себе чай. Надо осмотреться, что тут за народ, вслушаться в разговоры. Но в общем галдеже ничего нельзя разобрать.

— Бойко дело идет, — определил Иван Павлович.

— Точь-в-точь как у нас в Пензе, в трактире Калмыкова.

— Ну, вспомнил свой трактир, — проворчал предчека.

— А почему не вспомнить? Я работал в нем целый год. А в трактире Евстифеева — три года.

— Итого четыре, — сложил Иван Павлович. — Нет, мне вот не пришлось испытать такого счастья.

— Зато ты был помощником волостного писаря.

— И конторщиком в имении, — добавил Иван Павлович.

— Словом, ты человек благородных кровей.

— А ну тебя ко псу! — отмахнулся мой друг.

К нашему столу подошел не лихой кудряш парень в голубой рубахе, обслуживающий кабинет для избранных людей, преимущественно оптовых спекулянтов, а сама хозяйка. Я заметил, что, как только мы вошли, она очень пытливо осмотрела нас. Может, мне, по привычке всегда быть настороже, это только показалось? Но мы ведь все-таки чем-то отличались от других. Оба во френчах, в кепках, в хороших ботинках. Видно, хозяйка, дородная, с двойным подбородком, с заплывшими от жира острыми, свиными глазками, была тертый калач. Если уж не по нашей одежде, то каким-то своим нюхом точно определила, что мы не на базар едем торговать маслом, огурцами, сеном, мукой или печеным хлебом, а совсем по иному делу.

Впрочем, эта толстуха легко могла узнать меня или Ивана Павловича. Возможно, я выдавал ей в отделе управления пропуск для проезда по железной дороге в Пензу, предположим, к больной несуществующей сестре или к дочери, выходящей замуж. Такие справки легко выдают сельские Советы с подписью и печатями, а в самом-то деле — черт их разберет! — многие просто ездят по своим спекулянтским делам.

Могла и эта ожиревшая не по времени женщина побывать как спекулянтка в УЧК и там увидеть Ивана Павловича.

Словом, нам не особенно понравилось, когда она сама подошла к нашему столику. Этим она уже обратила на нас внимание сидевших в чайной людей. А нам такое дело совсем не нужно.

— Здравствуйте, гости дорогие! — нараспев протянула она.

— Здравствуй, хозяюшка дорогая! — в тон ей отозвался Иван Павлович.

— Что закажете, гости дорогие?

Это уже звучало насмешкой, хотя в голосе того не слышалось.

«Ну и пройдоха!» — подумал я, а вслух спросил:

— Чем же мы для вас дорогие? Неизвестно еще, что закажем. А вдруг самые дешевые будем?

— А я не о деньгах. Разь я не вижу? Да вы ничего, не стесняйтесь.

— Или признаешь нас? — в упор спросил Иван Павлович.

— А зачем мне знать-признавать? Бывают у нас разные и всякие. Комиссары из Пензы, начальство со станции, военные командиры, ну, из нашего города тоже. Ко всем таким людям нужно теперь уваженье иметь. Народ-то о-очень даже умственный. Не как мы, чурбаки с глазами.

Вот как ловко она повернула!

— Вон хоть тех взять, — указала она на галдевших людей. — Одно бы им — по базарам разъезжать, спекуляцию разводить, разруху примножать да чертов самогон глохтить. А с проклятого самогона их на чай и бросает… Когда же, люди добрые, — вздохнула она сокрушенно, — этот самогон Советска власть прикончит? Когда чека доберется? Глядите, вон двое сидят. Пришли — ни в одном глазу. Попросили чаю, напились — теперь лыка не вяжут. А ведь что? Ведь могут погрешить. В чайной, скажут, самогонкой торгуют. В чайниках, скажут, его подают. Могут сказать, а? Могут, знамо.

Не поймешь — глупа трактирщица или глаза отводит.

Посмотрим, что дальше будет.

— Нам три пары чаю.

— Покрепче? — спросила она, да как спросила! Сожмурила глаза, что-то сделала ими такое, будто в заговор нас втягивала, и вдобавок покосилась на соседний стол.

— Мы крепкий любим, — ответил Иван Павлович. — Самый крепкий.

Трактирщица обрадовалась, глаза стали пошире, загадочно улыбнулись Ивану Павловичу и, низко склонившись, насколько ей возможно, спросила его:

— К чаю-то яишенки с колбаской? Хорошая колбаса, свежая, из годовалого жеребенка. Ногу он, бедный, сломал. Есть говядина отварная. Корову сосед зарезал, не растелилась. Гусь жареный, ну, селедка, вялена вобла — румяна такая вобла, — огурцы со своего огорода.

Мы переглянулись с Иваном Павловичем.

— Старшой, говори! — сказал я предчека.

— Колбасы не надо, — отказался Иван Павлович. — Сварите вкрутую дюжину яиц. Гуся на троих да воблы там.

— Огурцы забыли! Малосольны. Сама солила. С укропчиком. К самому крепкому чаю как есть хорошо.