Вот и край оврага. Но мне хочется лететь и над степью. В сладостном томлении, с замиранием сердца поднимаюсь все выше и выше… Мне видны с высоты леса, села, реки.

Вдруг наплыл туман, мгла. Я над каким-то неведомым селом, над высокой колокольней. Дышать становится труднее.

Снова набираю в легкие воздух, но отяжелели ноги, тянут вниз. И тут вспоминаю о Лене. Где же она? Полетела ли за мной? Да знает ли она, что человек при сильном желании может летать?

Где же Лена? Почему я не оглянулся на нее, когда полетел?

И тут я почувствовал, что оглянуться не могу. И вернуться назад не могу. Если бы я повернул, то мое тело отяжелело бы и упал бы я в каменную пропасть оврага. Ужас охватил меня. Я не чувствую в себе прежней крылатой силы. Едва дотянул во мгле до какой-то копны и опустился.

Начал осматриваться. Все здесь чужое, незнакомое, дикое. Да это ведь во сне! Ведь мне часто снится, будто летаю. Ущипну себя — и проснусь. Нет, не чувствую боли. Значит, во сне. Сплю, сплю.

— Крепко спит, — слышу над собой чей-то голос.

Открываю глаза. Это Григорий-матрос. А за ним моя мать. Она грустная. Подходит и говорит:

«Умаялся, Петя? Вставай».

«Сейчас, сейчас, мама. Мне недолго».

Опять голос Григория:

«Ехать пора».

Хлопает меня по плечу.

«Ты что, умер?»

Будто встаю и вспоминаю Лену.

«Нет, не умер. Я… летал».

«Летал?»

«Через овраг».

И Григорий, и мать, и еще кто-то громко смеются.

«Где Лена?!» — кричу я в испуге.

«Да тут я, тут!»

…Сонные видения отошли прочь. Только сильнее запах сена.

— Дру-уг!

Это уже голос Ивана Павловича.

— Ну и спать ты здоров!

Ни оврага, ни колокольни… Протираю глаза, слышу:

— Двое суток не спал, пропадущий.

— Где Лена? — спрашиваю, все еще не зная, проснулся я или нет?

— Да тут я, тут. Пришла тебя проводить.

— Через овраг перелетела?

— Что?

— Через овраг перелетела?

— Да я по мосту перешла.

— Лена?! — вскочил я. — Ты?

И сон смешался с явью.

На меня смотрит Екатерина. Глаза у нее хорошие.

— Чайку на дорожку! — говорит она. — Елька, погляди, самовар небось готов. Неси на крыльцо…

Андрей набил полную телегу сеном, расстелил полог, высоко устроил место для сиденья нам. Осматривал всю повозку. Как-никак, а ехать порядочно.

Скоро все мы сидели за столом. Пришли Федя и сторожиха Василиса.

Чай разливала Лена. И было как в далекие дни, когда мы с тем же Андреем заезжали по дороге из города к Лене и нас поили чаем. Так же, как и сейчас, Лена разливала чай, и так же, как тогда, я взглянул на ее руки. На безымянном пальце у нее то же самое серебряное кольцо, и рука до локтя в загаре и чуть покрыта золотисто-русым пушком.

Мы молча переглядывались, а Иван Павлович, перехватывая наши взгляды, едва заметно улыбался.

Андрея нелегко было оторвать от чая, да еще с клубникой, но в самоваре уже пусто. Вытерев усы, Андрей строго сказал:

— Пошел запрягать!

Когда было все уложено и лошадь запряжена, мы начали прощаться. Иван Павлович, Федя и Алексей что-то напоследок обсуждали. Екатерина с Василисой ушли на огород набрать для нас огурцов, и мы с Леной остались вдвоем. Говорить, казалось, было не о чем, а говорить хотелось, и о многом. Лена кивнула на открытую дверь избы, пошла туда, я за ней. Там, оглянувшись на окно, она украдкой быстро обняла меня сильными, крепкими руками.

— Не будешь сердиться? — спросила она.

— Почему, Лена, у тебя слезы на глазах?

— Глаза на мокром месте. — И утерлась концом косынки.

— Я на тебя совсем не сердился, а только обиделся.

— Не надо обижаться.

— И тебе не надо сдавать. А то опять они, как ты говоришь, «околдуют».

— Теперь уж нет… Ну, на прощанье, Петя…

С улицы раздался голос Ивана Павловича:

— Петра-а, ты скоро там?

Лена слегка оттолкнула меня, прищурилась и сказала тихо:

— Не расстраивайся.

— Приедешь в город?

— Может, когда на базар вместе с Анной.

Вышли в сени, потом на крыльцо. Здесь уже при всех я подал руку Лене, попрощался.

Екатерина с Василисой принесли мешочек огурцов, зеленого луку и уложили в передок телеги. А когда мы отъехали, все они долго-долго махали нам руками, будто невесть каких дорогих гостей провожали.

А я видел только Лену.

Горсткино постепенно скрывалось из глаз. Лишь вдали в жарком мареве виднелись помещичий дом, сад, мельница Егора, пятиглавая церковь и еще мельницы по другую сторону дороги.