Но вот и Борис перестаёт бороться с течением и поворачивает обратно. Он плывёт легко размеренными гребками, одинаково загребая правой и левой рукой. Красиво, я так не умею.

Купальщиков сегодня не много, понедельник – рабочий день.

Подплыв к берегу, он вместе с Ирваном выходит из воды. Я смотрю на них и любуюсь...симпатичные ребята.

А я ещё раз ныряю, но теперь уже не так резво. Долго плыву под водой, обследуя дно. Вижу ещё одну сваю и пытаюсь встать на неё. Течение сильное, я едва удерживаю равновесие. Ирван с Борисом уже на берегу. Они беседуют. Мне приятно, что они так легко подружились – мой старый, и мой новый друг. Француз что-то рассказывает, размахивая руками, а Борис внимательно его слушает. Две белые чайки что-то клюют у их ног…

На обратном пути мы заезжаем ещё на один Святой источник. Здесь, в местечке Сельцо, их целых два: один в деревянной избушке под навесом, а другой под открытым небом.

Ирван снова пробует воду ногой и снова отказывается. Я его не уговариваю, пусть лучше снимает, как это делаем мы.

Первым ныряет в открытый источник Борис. Он окунается с головой три раза подряд, следом за ним это делаю я. Вода снова обжигает и снова бодрит. Через пять минут я полезу в воду ещё раз, уже по заявке (ну и похвастать решил, перед французом простительно). Вечером Ирван покажет нам видеозапись нашего купания. (Кажется, я не очень фотогеничен…).

«Бабушке только не показывай, - предупрежу я, - даже не говори, что мы в речке купались».

На обратной дороге в машине мы слушаем радио «Брянская Губерния».

«Это местное»? – интересуется Ирван.

«Да», - отвечает Боря.

И тут я слышу песню «Последняя осень». Её заказал один из радиослушателей.

«Сделай громче, - прошу я Борю, - ещё громче».

«В последнюю осень, ни строчки, ни вздоха, - поёт Шевчук хрипловатым голосом, - Последние песни осыпались летом»… Мы слушаем, затаив дыхание.

Француз молчит. Не знаю, понимает он смысл песни, или нет. Может для него это просто красивая мелодия.

А Боря начинает тихонько подпевать. Он тоже поёт лучше всех, по крайней мере, раньше пел. В молодости у него был голос не хуже, чем у Градского. Это не моё хвастовство…

Но вот последний аккорд стихает, и опять начинаются новости.

«Знаешь, кто пел»? – спрашиваю я, поворачивая голову.

«ДДТ, - отвечает Ирван, - Юрий Шевчук. Я знаю его песни. Это правда, что он против Путина»?

«Правда», - говорю я.

«А за кого»?

«Ни за кого, он за свободу. Таким уж уродился».

«И вам разрешают его слушать»? – продолжает расспрос француз.

«Видишь, слушаем, - отвечаю я, - и тебе позволяем.

Ты, кстати, понимаешь, о чём он поёт в этой песне и к кому это он обращается:

Ах, Александр Сергеевич милый, Ну что же Вы нам ничего не сказали?
–

Кто такой, этот Александр Сергеевич, знаешь»?

Француз пожимает плечами.

«Это Пушкин, – говорю я, - наше всё. Это к нему Шевчук обращается через века и поколения».

«Я знаю, кто такой Пушкин, и что он для вас значит, - говорит Ирван, - я только думал, что эта песня не о нём…».

«Ну, песня не совсем о нём, - соглашаюсь я, - она об осени, любимой его поре».

Я рассказываю Ирвану историю «Болдинской осени», о холере в Москве в восемьсот тридцатом году, о том, что Пушкин из-за неё задержался в Болдино на три осенних месяца, что в это время он и написал тридцать лучших своих произведений. Потом Пушкин ещё два раза посещал это место и оба раза тоже продуктивно.

«Осень у Пушкина – лучшая его творческая пора», - говорю я.

«Ты умеешь рассказывать, - говорит Ирван, - приедем к тебе домой, я это тоже всё запишу. Мне это поможет в разгадке русской души».

Я снова чувствую, как француз благодарно пожимает моё плечо.

Часть V. Глава IV.

«Не сильно поможет, - отвечаю я, - ваш маркиз де Кюстин целый год по нашей стране катался, а толку. Всё высматривал, как наши люди живут. Оно ему надо? Книгу потом написал об этом в тысячу двести страниц, правдивую, конечно, но за неё потом добродушнейший Жуковский обозвал его собакой. Нам не правда о нас нужна, мы её и без иностранцев знаем, нам важно другое – как ты относишься к России: с любовью или нет. Маркиз описывал всё в насмешливом тоне, а насмехаться над собой русские никому не позволяют. Наполеон и Гитлер поняли это…правда слишком поздно».