Пауза.

Люба. Если вы шутки шутите, Вадим Николаич, то очень и очень ни к селу ни к городу. И вы, Вадим Николаич, образованнее меня, и многое вам известно, что мне неизвестно, но такие гадкие шутки слушать не желаю в моем присутствии и не буду. (Пошла к дверям).

Троян. Постойте, Любочка.

Люба. Ну что?

Троян. Вам идет каска.

Люба. Оставьте глупости.

Троян. Честное слово. Вы в ней прелестны. Больше того: вы в ней неотразимы, Любочка.

Люба (вздохнула). Не нравлюсь я вам.

Троян. Любочка, все это вы от гордыни и великого кокетства. Вы очень загадочная натура. (Пытается ее обнять).

Люба (вырываясь). Не хочу, слышите? Не совестно вам? Троян (сердито). Перед кем же, Любочка? Вы — холостая, а я...

Люба. А вы?

Троян. Ая — журналист.

Люба. Перед собой совестно, Вадим Николаич. Сводки слушаешь, одна горечь во рту.

Далекий взрыв.

Господи. Братишка у меня, Василек. Соседка по доброте вдовьей приглядывает, я-то — на казарменном.

Троян. Сахару ему возьмите. Вон тут, в серванте.

Люба. Ничего не надо. Урвала часок, слетала к нему, вбегаю на пятый, забился в угол, зябнет, дрожит, как лепесточек. Гляжу, стекол-то нет. Взрывная волна унесла. Подушками заткнула.

Троян. В тыл его надо.

Люба. Эвакуировали единожды — с детским домом. Навстречу Гитлеру угадали... (Махнула рукой). А теперь куда его? Хоть вплавь, хоть вскачь.

Снова ударили зенитки.

А от вас... водкой пахнет. И не отомкнешь вас. Какой вы? Что там у вас внутри? (Ушла).

Троян поглядел ей вслед, лицо его стало строгим, почти печальным. Набив трубку, сел к столу. Теперь, когда в номере молчание, особенно стал слышен учащенный, нервный стук метронома. Похрапывает старшина Голубь. Троян вставляет в машинку чистый лист бумаги, печатает одним пальцем очень быстро. Стук в дверь.

Троян (не оборачиваясь, досадливо). Попробуйте.

На пороге, в унтах, в кожаных куртках, с пистолетами в кобурах, три морских летчика — Коновалов, Тюленев и Петя Нарышк и н. У Пети — окладистая, светлая борода, подчеркивающая его юность. В руках летчиков — маленькие чемиданчики. Летчики стоят некоторое время почтительно, прислушиваясь к стрекотанью машинки. Наконец Троян поворачивается к ним. Встал с кресла. Изумлен. Коновалов стоит впереди товарищей, с чуть заметной усмешкой наблюдает за Трояном.

Коновалов. Я, я. Ты чему больше удивился: тому, что меня посадили, или тому, что выпустили?

Троян (медленно). И тому и другому. Обалдел.

Коновалов. Есть от чего.

Троян. Сколько же ты... в несамовольной отлучке? Коновалов. Четыре года, три месяца и десять дней. А может, все-таки поздороваемся, камарада?

Троян. Салют, камарада! (Обнимает Коновалова). Правда, значит, есть?

Коновалов (усмехнулся). А что, сомневался?

Троян (помолчав). Порадовал, старик, во всех отношениях порадовал. (Снова обнял Коновалова).

Тюленев. Старик?

Коновалов (Тюленеву). Это, Тюленев, у них, у корреспондентов, принято. Они даже с женами собственными так: «Старуха! Как молодая жизнь?»

Троян. Ничего не забыл, дон Базилио. (Трясет его за плечи). Коновалов. А может, переживания — потом?

Троян. Но только скажи — тебя-то за что?

Коновалов. Я вот тоже... заинтересовался. Все спрашивал у... гражданина следователя.

Троян. Ну?

Коновалов. Он-то объяснил. (Пауза). Над своей территорией свои же бензобак пробили. (Решительно). Будет. Назад оборачиваться не имею желания. Может, п не было ничего, Тюленев? Так, померещилось? Сон дурной...