построить какой-то другой... Мятежная душа этого большого

артиста и человека была наполнена бесконечными исканиями, и

много разных идей носилось в его светлой голове, и не всякую он,

по тогдашнему времени, мог осуществить» 37. Не годится театр ком¬

мерческий! Не годится театр снобистский! И что играть и как иг¬

рать в театре крестьянском? И может ли театр этот стать панацеей

от всех зол и напастей, разрушающих русское искусство? И разве

эту тревогу не разделяют с ним и некоторые другие современники,

занимающие гораздо более прочное место в жизни и в театре, как,

например, Немирович-Данченко, который в те же годы писал, что

испытывает самую настоящую боль «обрезанных крыльев». Это

была драма социальная, драма поколения. Есть у Орленева и

драма личная.

В письме к другу, написанном незадолго до отъезда из Аме¬

рики, он называет пьесы, которые, вернувшись в Россию, намерен

поставить,— это «Уриэль Акоста», «Пер Гюнт», «И свет во тьме

светит», «Тит — разрушитель Иерусалима». Из этого списка Орле-

нев сыграл только «Уриэля Акосту» и ездил с ним по городам,

доделывая, исправляя и ломая готовые мизансцены, о чем мы

можем судить по его сохранившимся черновым записям38. Пуб¬

лике в Бердянске, Могилеве, Астрахани и других городах нрави¬

лась его игра, он же томился и ругал себя, и не потому, что плохо

играл или повторял кого-нибудь из знаменитых предшественни¬

ков, которых видел в этой роли. Нет, он был в отчаянии от того,

что в новой роли похож на самого себя в разных, когда-то уже

сыгранных им ролях. Что такое его «Уриэль Акоста»? Движение

на месте, и ни одного шага вперед!

В июле 1912 года он приехал в Одессу, где известный нам

Ар. Муров, защищая его от нападок критики, писал, что прелесть

и обаяние таких талантов, как Шаляпин, Сальвини и Орленев, не

в том, что они «умелые трансформаторы», неузнаваемо меняю¬

щиеся от роли к роли, а в том, что они «актеры, имеющие свое дви¬

жение в искусстве» 39. Личность их не стушевывается, она видна

сквозь любой грим, при всей виртуозности их техники перевопло¬

щения. Что бы Орленев ни играл, он всегда и на всем откладывает

«свой орленевский отпечаток». Это прежде всего он во всей своей

сути, но меняющийся в бесконечном развитии его тем и исповеди.

В «Уриэле Акосте» не было этого движения. Со стороны никто не

назовет эту роль неудачей, для него — она хуже всякой неудачи.

С этого времени ему становится все трудней находить новые

роли, которыми он мог бы увлечься. Мотивы Достоевского и Ибсена

он уже основательно разработал. Браться за Чехова уже поздно

и еще рано, первая волна увлечения его пьесами прошла, новая

наступит много лет спустя. К Горькому он не знает как подсту¬

питься. Модный Метерлинк вовсе ему чужд. Современная отечест¬

венная драматургия отпугивает его либо своей надуманностью

и кликушеством, либо непристойным духом торгашества. Он не

знает, что играть, из чего выбирать, и объясняет свою нереши¬

тельность в те годы «великого кануна» традиционностью своего

искусства, и хочет какое-то время переждать и осмотреться. Пока

что его энергия находит приложение в двух разных областях —

ему все-таки удается организовать театр для крестьян, и он увле¬

кается новым искусством так называемых «кинемодрам», где

пытается соединить театральное представление со специально от¬

снятыми кинокадрами.

В начале 1913 года Орленев купил небольшой участок земли

с домом из четырех комнат в Бронницком уезде Московской гу¬

бернии, поблизости от станции Востряково Рязано-Уральской

железной дороги,— ничем не примечательный хуторок в живопис¬

ной местности, как бы самой природой предназначенной для те¬

атра под открытым небом: посредине большая площадка и над ней

расположенные амфитеатром склоны холма. Весной, как только

сошел снег, он с помощью нескольких рабочих стал строить эст¬

раду из теса, окружив ее тремя деревянными стенами, задрапиро¬

ванными мешковиной в один тон, потом повесили изготовленный