лели, и индейские костюмы выглядели на них глупо. Даже

ленты, украшавшие осликов, выцвели, и весь этот карнавальный

дух казался неуместным в неспокойном и потускневшем мире.

К тому же выяснилось, что содержать хутор, труппу и театр ему

не по средствам. Деньги падали в цене, да их у него и не было.

Какие-то меценаты из среды московского купечества обещали

взять на себя часть расходов, но в горячке делового ажиотажа,

подогреваемого войной, забыли о нем и его театре. Что ему оста¬

валось делать? Он заложил хутор и опять пустился в путь...

В Востряково он вернулся только следующим летом, срок выкупа

закладной прошел, права на хутор были потеряны. Землевладель¬

цем он не стал и на этот раз. и то немногое, что у него было

(книги и говорящий попугай Жако), перевез поближе к Москве,

в Одинцово, где снял у своего старого товарища, еще по ниже¬

городскому сезону, дачу на круглый год.

Ненадолго он задержался в Москве, и с удивлением наблю¬

дал за переменами на театральной афише. Какая-то пугающая

оргия: кабаре, ревю^ шантаны, модные жанры — интимный и экс¬

центрический, парижские этуали, негритянская музыка, не говоря

уже о том, что русская сцена, пусть и эстрадная, никогда еще

так близко не смыкалась с рестораном и сомнительным и хорошо

оплачиваемым флиртом, как в эти военные годы. И всюду бит¬

ком набитые залы и нарядная публика, веселящаяся до упаду, до

утренней зари. Кто-то из литературных друзей Орленева сказал

ему тогда, что театр в Риме возник во время эпидемии чумы и

что блаженный Августин увидел в этом знак божий, поскольку

театр «тоже своего рода чума, только не для тела, а для души».

Не прав ли был нетерпимый Августин? Чехов ведь тоже говорил,

что современный театр — это сыпь, дурная болезнь городов...

В самом мрачном состоянии духа Орленев опять отправился в по¬

ездку по России.

В июне 1916 года судьба забросила его в Астрахань, где он бы¬

вал не раз, и здесь, прогуливаясь днем в пустынном городском саду,

он увидел юную Шурочку Лавринову. Об обстоятельствах этой

встречи мы знаем по воспоминаниям Александры Сергеевны Ор-

леневой, записанным ее дочерью Надеждой Павловной и любезно

нам предоставленным. Шестнадцатилетняя Шурочка гостила

у своей тетки Дробышевой, женщины деятельной, арендовавшей

на лето центр местных увеселений, гордо, по-столичному назы¬

вавшийся Луна-парком; в нем находился и театр. «Воспитанная

в строгих правилах своей матерью, бедной женщиной, имевшей

на руках еще двух маленьких дочерей, я редко бывала в театре,

но слава Орленева не минула и моих ушей». Весть о его приезде

заинтересовала Шурочку; только удастся ли ей побывать на пер¬

вом спектакле? Вечера у нее были заняты, тетка сбивалась с ног

от множества обязанностей, и она помогала ей в кассе и буфете.

А дни у девушки были свободные, и она проводила их в безлюд¬

ном саду, за книгой, под своим любимым деревом.

«Мимо скамейки медленным шагом прошел человек. Вначале

я не обратила на него внимания, но затем что-то заставило меня

поднять голову. Человек сидел на скамейке невдалеке. Меня по¬

разил внимательный и глубокий взгляд устремленных на меня

глаз. Он как бы изучал меня, заглядывая в глубь души. Я встала

и, немного рассердившись и даже испугавшись, убежала...».

Вечером на банкете в честь гастролера (куда пригласили те¬

тушку и племянницу) они познакомились. «После нескольких

фраз он вдруг сказал мне: «Шурочка, а ведь я вас увезу»,—на

что я смущенно и удивленно ответила: «Как это увезете? Разве

я вещь какая-нибудь?» Орленев спокойно ответил: «Нет, я вас

увезу как свою жену». Конечно, я не придала значения его сло¬

вам. ..».

На следующий день они снова встретились па той же ска¬

мейке в городском саду. В руках у Шурочки был том Достоев¬

ского. Для провинциальной девушки без образования, из бедной

семьи такой выбор чтения был тогда редкостью. Впечатлитель¬