настолько сдержанным, чтобы игра казалась даже холодной.

Но идеи Бранда, по мысли Орленева, очень важны для обще¬

ства, погрязшего в практицизме. Репортер журнала спросил его,

не видит ли он чего-либо привлекательного в практической

жизни, в деловых интересах, в материалистических стремлениях

людей, в частности — американцев. Улыбаясь, Орленев сказал,

что все зависит от того, как понимать этот практицизм: «Так на¬

зываемые практические люди не замечают настоящих дел, они

проходят мимо подлинных ценностей, мимо истинных удоволь¬

ствий и радостей жизни. Они пе замечают подлинного значения

жизни».

«Например,— продолжал Орлепев,— возьмите тот взгляд, ко¬

торый усвоен людьми при оценке ими старости. Часто говорят,

что практический человек должен признавать факты такими, ка¬

кие они есть на самом деле, и люди называют старость неизбеж¬

ностью, перед которой должен склониться человек. Для того, кто

всегда стремится вперед в своей любви к правде, не существует

старости. Люди превращаются в стариков, потому что у них нет

никаких идеалов, потому что они являются теми, которых при¬

нято называть практическими людьми». Тема практицизма как

низшей формы жизни, унижающей человека, проходит через все

высказывания Орленева той, американской поры.

В конце беседы Орлепев снова заговорил о Бранде и горячо

добавил: «Я верю, что человеческая душа становится прекрас¬

нее, когда проходит через горнило страданий и несчастий».

«Бранд», поделенный на два вечера, недолго удержался в ре¬

пертуаре гастролера, и он вернулся к своим признанным ролям —

к царю Федору, Раскольникову, Освальду; очень нравился пуб¬

лике, как и во время первых гастролей, его Аркашка в «Лесе».

Это был сплошной цирк: так он играл двадцать лет назад у Корша

«Тетку Чарлея», с той только разницей, что в эксцентрике весе¬

лого балаганщика в комедии Островского ясно слышались и не

раз повторялись нотки грустного юмора. Неожиданное скреще¬

ние клоунады и лирики пришлось американцам по душе... В на¬

чале марта антрепренер Чарлз Фримен, который был знаком

с Орленевым еще с 1906 года, снял для него большой и отвечаю¬

щий всем требованиям тогдашней техники театр «Гаррик»

в центре Нью-Йорка. Был объявлен спектакль «Павел I», и на¬

чалась газетная шумиха.

Чего только не писали об Орленеве в эти дни! И про его тай¬

ное увлечение анархизмом. И про то, что он принадлежит к знат¬

ной фамилии и для конспирации выдает себя за крестьянского

сына. И про то, что здесь, в Нью-Йорке, к нему приставлены два

детектива, без которых он и шагу не ступит. Накануне премьеры

он получил анонимные угрожающие письма, возможно, тоже

сочиненные рекламными агентами. На всякий случай полиция

была поставлена на ноги! В одной газетной рецензии тех дней

мы находим такие строки: «Особый интерес вчерашнему спек¬

таклю придало присутствие необычного числа полицейских и

агентов сыска. Для предотвращения возможных беспорядков

охрану несли инспектор Леки с четырьмя полицейскими, капи¬

тан Мак Элрой из полицейского участка Тринадцатой улицы

с тремя полицейскими, два агента из сыскного бюро и шесть

агентов сыскной полиции из сил, состоящих при почтовой службе

Соединенных Штатов» 34. Подсчитайте, всего их было семнадцать

человек! Как будто им надо было охранять от покушений терро¬

ристов национальный банк или железнодорожный мост!

Вся эта зловещая суета кончилась инсценировкой покушения

на Орленева, о чем я уже упоминал в одной из предыдущих глав.

На этот раз рекламный трюк скандально провалился. Когда после

выстрелов у входа в дом к Павлу Николаевичу явилась полиция,

взволнованный и рассерженный, он сказал, что нет «никакой не¬

обходимости во вмешательстве властей, поскольку это происше¬

ствие было преднамеренно организовано с рекламной целью» 35.

Он решительно отказывается участвовать в криминальных фар¬

сах, где ему отведена роль живой мишени *.