рез образ Черткова. Ему показалось, что этикет, установленный

в доме Толстого,— мальчик, одетый в костюм казачка, доклады¬

вающий о посетителях (а был ли этот мальчик?—Я. АТ), свет¬

ская похвала Софьи Андреевны и т. д.— не вяжется с его вели¬

чием. Когда же несколько минут спустя его провели в комнату

к Толстому, в этом сгорбившемся старике с поникшей головой он

не уловил того «чувства вечности, которое мечтал найти»18.

Сперва его испугала барственность и традиция помещичьего

дома, теперь он столкнулся с обыденностью, бессмертия которой

сразу не понял. В черновых вариантах мемуаров Орленева (хра¬

нящихся у его дочери Надежды Павловны) говорится, что он не

мог простить Толстому его статью «О Шекспире и о драме»,

в которой Лев Николаевич «так унизил и прибил» среди прочих

и Гамлета, утверждая, что «нет никакой возможности найти ка¬

кое-либо объяснение» его поступкам и речам, а стало быть, нет

никакой возможности «приписать ему какой бы то ни было ха¬

рактер» 19. Что это — ошибка или мистификация?— спрашивает

себя Орленев, и в том и в другом случае упрекая Толстого в олим¬

пийстве и гордыне. Обдумывая свой будущий разговор с ним, он

предполагал затронуть эту тревожащую его шекспировскую тему,

но теперь, увидев углубившегося в свои мысли, как ему показа¬

лось, физически очень немощного восьмидесятидвухлетнего ста¬

рика, он не нашел нужных для того слов и, как пишет в мемуа¬

рах, «скоро превозмог в себе смутное чувство неприязни» 20.

В эту первую встречу он говорил очень мало. После долгой

паузы Толстой спросил у него, что он играет для крестьян. Он

коротко рассказал и потом для наглядности разыграл в лицах

почти весь водевиль «Невпопад». Визит затягивался, и Софья

Андреевна в вежливой, но решительной форме его прервала, со¬

славшись на болезнь Льва Николаевича. Перед самым уходом

Орденов попросил Толстого что-либо написать ему на память, и

он согласился. У Орленева об этом ничего не сказано. Но в по¬

следнем томе Полного собрания сочинений Толстого приводится

его изречение: «Как только искусство перестает быть искусством

всего народа и становится искусством небольшого класса богатых

людей, оно перестает быть делом нужным и важным, а становится

пустой забавою» 21, и комментатор тома замечает, что этот авто¬

граф, очевидно, был написан для определенного лица, для кого

именно, Толстой не указывает, но весьма вероятно, что лицом

этим был драматический артист П. Н. Орленев. Гораздо опреде¬

ленней мнение Булгакова, он прямо свидетельствует, что эти

слова в его присутствии Толстой написал для Орленева22.

Изречение Толстого можно рассматривать и как одобрение

той деятельности по устройству народного театра, которой Орле¬

нев намерен был себя посвятить, и как предостережение, что дело

это станет важным и нужным только в том случае, если проник¬

нуться всем его значением. Ведь надо честно признать, что после

первой встречи с Орленевым у Толстого возникло сомнение по

поводу серьезности его планов, хотя беседовали они мало и самая

личность актера осталась для него не вполне ясной. Но в чем

Орленев преуспел, так это в своем эпатировании; его обдуман¬

ный дендизм, его «осложнение» произвели на Льва Николаевича

тягостное впечатление. Здесь лучше сослаться на документы.

Сперва обратимся к дневникам самого Толстого. Там есть

такая запись: «S, 9, 10 июня. ... Был Орленьев. Он ужасен. Одно

тщеславие и самаго иизкаго телеснаго разбора. Просто ужасен.

Ч[ертков] верно сравнивает его с Сытиным. Оч[ень] мож[ет] б[ыть],

ч[то] в обоих есть искра, даже наверно есть, но я не в силах ви¬

деть ее» 23. И интересна поясняющая эти слова запись Булгакова,

помеченная тем же 8 июня: «.. .Орленев был ненадолго у Льва

Николаевича, по его приглашению, но не понравился ему, как

передавали после. Орленев — лет сорока двух, но моложавый, жи¬

вой, стройный, остроумный, однако, на мой по крайней мере взгляд,

очень жалкий. Уже не человек, а что-то другое: не то ангел, не