второго звонка, и, поднявшись на палубу, услышал крик: Шильд¬

крет требовал, чтобы Нечаев убрался с парохода, потому что

труппа объявила ему бойкот. Нечаев пытался протестовать, но

билета у него не было и выбора тоже не было. Вслед за ним со¬

шел на берег и возмущенный Орленев. Он был пьян после про¬

щального ужина, устроенного батумскими почитателями его ис¬

кусства. Но я думаю, что если был бы трезв, то поступил бы

точно так же; человек импульсивный, он всегда заступался за

тех, кто терпит обиду, не думая о последствиях своих поступков.

На этот раз последствия были драматические: пароход ушел, и

труппа, специально подобранная для репертуара гастролера,

осталась без дела. Журнал «Театр и искусство» напечатал тревож¬

ную заметку: «Нам телеграфируют из Феодосии — Орленев бро¬

сил труппу. Оставил на произвол 28 человек»27. И это ведь

правда! Проснувшись утром в батумской гостинице, Орленев по¬

нял, в какое положение попали его товарищи, наскреб какие-то

деньги и перевел их в Новороссийск, не зная, что из-за бушевав¬

шего несколько суток шторма актеры попали в Феодосию, где

долго перебивались с хлеба на воду. До конца своих дней Орле¬

нев с горечью вспоминал батумский скандал.

А скандалы с критикой, сколько их было и по каким поводам!

Приезжает Орленев в Таганрог, в репертуаре у него новинка —

* Орленев в мемуарах по ошибке называет его Ждановым.

ибсеновские «Привидения». Публика ломится в театр и после

спектакля долго не расходится; когда наконец смолкают апло¬

дисменты, в тишине слышны рыдания. Потом возбужденная мо¬

лодежь провожает Орленева до гостиницы, усталость валит его

с ног, но от нервного перенапряжения он засыпает только на рас¬

свете. .. Однако «Таганрогский вестник» не входит в обсуждение

спектакля и ответных чувств аудитории, ему интересна не роль

Орленева, а он сам. Что это за странный феномен в русском те¬

атре: вместо благостного покоя, из которого только и может ро¬

диться искусство, у него непрерывное бродяжничество, «безум¬

ная скачка по российским железным дорогам с трескотней в го¬

лове, с бутербродами в зубах, с двумя спектаклями в день

в разных городах». Откуда эта страсть к перемене мест и азарт

скитаний? Не от душевной ли апатии и разочарования в самом

себе? Вот в чем, собственно, и заключается мысль таганрогской

газеты: Орленева перехвалили, и он, ослепленный лестью нетре¬

бовательных людей, растерял то немногое, что имел. Эта бранчли¬

вая статья, которую журнал «Театр и искусство» назвал «пани¬

хидой по таланту Орленева» 28, кончалась такой заупокойной но¬

той: «Теперь, когда он разъезжает по России с «Привидениями»,

мы, быть может, присутствуем на последнем акте житейской

драмы» русского актера, которого погубила преждевременная

«известность». Заметьте, слово известность автор берет в кавычки.

Перед нами особая разновидность критического бесчинства,

так сказать, па теоретической подкладке. А как часто и с какой

иронией рецензенты-ценители задевали достоинство актера. Со¬

лидная киевская газета, например, писала: «г. Орленев ярый реа¬

лист во всем. Он курит на сцене лучшие сигары, наполняющие

ароматом зрительный зал, и пьет настоящее шампанское, запах

которого чувствуется в третьем ряду кресел». Пассаж в смердя-

ковской манере! И что обидно: влиятельный петербургский жур¬

нал «Театр и искусство» немедленно перепечатывает такие за¬

метки, и слышимость этого злословия становится всероссийской.

Однажды, еще в 1901 году, оскорбленный очередным наветом,

Орленев пытался протестовать и написал в журнал Кугеля воз¬

мущенное письмо. Вместо этого письма редакция поместила раз¬

носную заметку, в которой упрекала Орленева в зазнайстве и

нервной раздражительности и весьма развязпо сравнивала с во¬

девильным трагиком Эрастом Громиловым.

Противно быть героем скандальной хроники. Но что поделаешь,

ведь это участь не только его одного, это условие существования,