отступая от которого даже такой почтенный журнал, как «Театр

и искусство», и месяца не проживет. Медея Фигнер, знаменитая

русская оперная артистка, готовившая роли Лизы в «Пиковой

даме» и Иоланты под руководством самого Чайковского, приехала

па гастроли в Баку, и журнал «Театр и искусство», сославшись

на местные газеты, сообщил об оригинальном подарке, которого

она удостоилась: «Артистке поднесли веер, весь сделанный из

сторублевых ассигнаций. Этот дорогой подарок преподнес певице

один из местных нефтепромышленников». Какой лакейский тон

и какие намеки! Орленев может быть доволеп, хоть такой гадости

про него не напишут; у самого бойкого репортера не хватит на то

фантазии. Видимо, недаром Вл. И. Немирович-Данченко в извест¬

ном письме к В. И. Качалову в июле 1921 года, говоря о благо¬

творном влиянии революции на русский театр, особо упомянул

критику, очистившуюся от мещанства: «.. .испарилось что-то

вздорное, засорявшее художественную атмосферу» 29.

И скандалы с публикой, тоже представляющей мещанство, и

притом на многих его уровнях — от невежества и дикости улю¬

люкающей галерки до безобразного пресыщения и социальной

глухоты партера. У искусства Орленева была очень широкая

аудитория; его Раскольникова смотрели и восхищались им, хотя

и по разным причинам, Плеханов в Женеве и рядовые зрители

в самых глухих уголках России. Но находились люди, которым

его игра не нравилась, одним потому, что она затрагивала слишком

тонкую душевную материю, другим потому, что актер, не щадя

своих и чужих нервов, касался многих трагических сторон жизни

современного человека, предлагая вместо комфорта и отдохнове¬

ния — боль и тревогу. Столкновения с шумной и, по недостатку

нравственного развития, склонной к грубым эксцессам публикой

происходили обычно по одному сценарию. В самый напряженный

момент действия откуда-то сверху или из задних рядов разда¬

вался свист, смех или громкое и не очень благозвучное слово, и

в зале сразу наступало веселое замешательство, никак не подхо¬

дившее к событиям пьесы, например разговору Карамазова со

следователем. В таких обстоятельствах от Орленева требовалось

громадное самообладание, чтобы продолжать игру, как будто ни¬

чего не случилось, и подчинить размагниченную, рассредоточен¬

ную аудиторию власти своего искусства. Иногда это ему удава¬

лось, а иногда он срывался и в запальчивости прямо со сцены

обращался к зрительному залу, требуя порядка, а то и вовсе

прекращал игру.

В хронике «Театра и искусства» запечатлено немало таких

случаев. Вот один из ранних и сравнительно мирных. Корреспон¬

дент из Вологды сообщает об инциденте, который произошел

у них в театре на спектакле «Братья Карамазовы»: «Во время

монолога г. Орленева многие из публики, страдающие по состоя¬

нию погоды разпыми бронхитами и катарами горла, стали каш-

лить. г. Орленев обиделся и приказал опустить занавес», потому

что в шуме терялся его голос. После некоторого перерыва спек¬

такль возобновился, и «добрая публика», сообщает корреспон¬

дент, простила гастролеру его нервпую выходку и даже аплоди¬

ровала30. Год спустя Орленев уже серьезно поссорился с ауди¬

торией. На одном из спектаклей в Николаеве, «возмущенный

смехом райка» во время трагического монолога, он, презрев теат¬

ральную иллюзию, на общеупотребительном языке обругал молод¬

чиков, потерявших всякую узду31. Эффект игры был испорчен,

но поступить иначе он не мог. Похожие случаи были в Мелито¬

поле и некоторых других городах. Орленев с болезненностью от¬

носился к этим скандальным выходкам публики: это был удар не

только по его самолюбию, но и поношение того святого дела, ко¬

торому он служил.

Столкновения с мещанством из среды интеллигенции или вы¬

сокопоставленного чиновничества не всегда принимали такой от¬

крытый характер. Случалось, какой-нибудь губернатор делал ему

внушение, что репертуар у него мрачный, тенденциозный и пе