ял Варламов, не арапчонка в расшитой золотом ливрее, который,

стоя на коленях, завязывал бант на огромном варламовском баш¬

маке, — зритель смотрел на Варламова, на его почти незагрими-

рованное лицо, слушая полные неподражаемого юмора интонации

Варламова».

А пока арапчонок завязывал распустившийся бант на башмаке

Сганареля, своей неудержимой скороговоркой Варламов выкла¬

дывал Дон Жуану то, что он, Сганарель, сказал бы Дон Жуану,

не будь тот его господином.

— Я бы ему сказал, нечестивому, прямо в глаза: «Да как

вы смеете шутить над небесами, надсмехаться над тем, что дру¬

гие люди почитают? Вы, паршивый червяк!» Это— не вам, тому

господину говорю я... «Если вы знатного рода, носите красивый

парик, шляпу с перьями и золотом шитую одежду, так вам уже и

все дозволено? Да будьте вы прокляты!» Это —не вам, ему го¬

ворю.

Живой человеческий голос в спектакле, где все напевают,

любуются изысканной мелодией произношения, звуком слова,

проходя мимо его смысла. Неподдельное лукавство трезвого умом

французского мужика среди деланной наигранности чувств акте¬

ров натужно «возобновленного» театрального представления

XVII века.

Был очень верен режиссерскому заданию и по-своему инте¬

ресен 10. М. Юрьев в роли Дон Жуана. Доблестно доводил до

подлинной артистичности жеманность повадок, танцевальность

походки, певучесть речи. Хорошо владея французским языком,

он и русский текст роли выговаривал на французский манер.

Столкновение нарочитой манерности исполнения этой роли

с естественной и земной простотой Варламова высекало искру

смеха, неожиданную и, пожалуй, непредусмотренную постанов¬

щиком спектакля.

В третьем действии пьесы Сганарель по приказанию своего

барина переодевается в господское и изображает знатного ле¬

каря. Для этого художник А. Я. Головин создал преувеличенно

смешное подобие дворянского костюма Дон Жуана: широкополая

шляпа с цветными перьями, кафтан, расшитый золотой кани¬

телью и позументами, лентами всех красок радуги.

Посмеяться над невежеством и плутнями лекарей — одно из

любимых занятий Мольера. Такое встречается во многих его ко¬

медиях. Но это — милое занятие и для Варламова, его тоже —

хлебом не корми, дай подтрунить над врачами. С явным удоволь¬

ствием, с очевидным наслаждением играл это место в спектакле.

Сганарель — лекарь: надутая от важности личность, поучает, а

сам только что не дурак. Расхваливает новое лекарственное

средство — «рвотное вино» (которым, кстати сказать, лечился

сам король Людовик XIV):

Сганарель. Некий господин целых шесть дней находился при

смерти. Ни одно лекарство не помогало, пока не прописали ему рвотное

вино.

Дон Ж у а н. И он, разумеется, сразу же выздоровел?

Сганарель. Наоборот, сразу и помер.

Дон Жуан. Вот так лекарство!

Сганарель. А что? Целых шесть дней человек маялся, не мог

преставиться, а тут сразу подействовало. Чем плохо?

Если бы в драматическом театре было бы принято повторять,

как в опере, хорошо пропетую арию, зрители «Дон Жуана» ей-ей

заставили бы Варламова «бисировать» весь этот кусок — «Сга-

нарель-лекарь».

Спектакль начинался словами Сганареля и кончался им.

«Крик, который вырывался у Варламова при появлении Ка¬

менного гостя, был криком подлинного человеческого ужаса, —

рассказывает А. Я. Бруштейн. — Этот крик, несшийся из-за ку¬

лис, создавал у зрителя то впечатление сверхъестественного, зло¬

вещего, без чего невозможна вся сцена появления кладбищенской

статуи. И сейчас же вслед за исчезновением статуи и Дон Жуана

раздавался новый крик Сганареля, — опять живой, человеческий

и необыкновенно смешной:

— Жалованье мое! Сеньор, где мое жалованье?»

Провалился Дон Жуан в преисподнюю, один дым остался от

него и едкий запах серы. Варламов выходил вперед, на самый

край просцениума и слезно жаловался зрителям:

— Теперь все довольны, все, все! И обманутые девушки, и