нию Мейерхольда в Александринку в качестве режиссера.

Что они знали о Мейерхольде?

— Чужак! Выходец из Московского Художественного... Дру¬

гой веры в искусстве.

И газеты торопились сообщить, что он — «человек- неужив¬

чивый, один из первых актеров Художественного, — одним из

первых ушел оттуда». И что, «несколько сезонов проработав в

провинции, ничего не добился. Не поладил даже с Комиссаржев-

ской, чуть не довел ее театр до полного краха своими выкрута¬

сами и причудами».

Савина возмущалась:

— Что ему делать в нашем театре? Того и гляди — балага¬

нить примется... Не ко двору!

Так и пишет директор театра В. А. Теляковский в своих

«Воспоминаниях», что приглашение Мейерхольда вызвало «не¬

который переполох... Не на шутку некоторые из артистов, пуб¬

лики и прессы стали опасаться за устои Александрийского те¬

атра».

А другие — торжествовали: положит конец косности, серости,

будничной лямке театральной обыденщины. Силой своей увле¬

ченности, острой и броской формой, стремлением к праздничной

зрелищности, дерзостью помыслов хоть взбаламутит застойный

омут казенной сцены!

На собрании труппы Мейерхольд сделал доклад о своих на¬

мерениях и планах. Говорил уверенно, воодушевленно, горячо и

пылко. О затхлой театральной рутине говорил, о репертуарной

нескладице, о необходимости порвать с ветхой стариной постано¬

вочных приемов и ремесленной актерской игрой.

Раздраженно слушая эти немилые речи, Мария Гавриловна

Савина морщилась и показательно вздыхала. А сидевший рядом

с ней Владимир Николаевич Давыдов сказал шепотом, но так,

чтобы дошло до всех:

— Что ты, Машенька, тревожишься? Видишь, молодой чело¬

век не в себе!

Мейерхольд запнулся на миг и снова продолжал свое.

— Какая-то паутина, какой-то туман заволакивают светлую

деятельность театра, его назначение...

А когда заговорил о новом театропонимании (его слово!),

о поисках новых путей и дорог в искусстве, раздался голос Вар¬

ламова с места:

— Какие еще пути-дороги? Из дома в театр, из театра в ка¬

бак. Вот и все мои пути-дороги!

Насчет кабака, конечно, красного словца ради. Не ходок был

по кабакам.

Доклад Мейерхольда, пожалуй, немало удивил, но мало кого

убедил. Не имел успеха и первый его спектакль в Александрий¬

ском театре — «У царских врат» Кнута Гамсуна. Иначе пошло

дело, когда он начал репетировать драму немецкого автора Э. Хард-

та — «Шут Тантрис». Тут уж всем стало ясно, как одержим

этот человек театром, как безгранично его творческое воображе¬

ние, как умел и изобретателен. Не только объясняет, что играть,

но и показывает. И как показывает! Не всякому дано... Такого

режиссера Александринка еще не знала.

Незадолго перед этим прогремела в постановке Мейерхольда

опера «Тристан и Изольда» Рихарда Вагнера в Мариинском

театре. А «Шут Тантрис» — драматическая версия того же древ¬

некельтского сказания о запретной любви Изольды, жены корну-

эльского короля, к племяннику его, рыцарю Тристану.

По признанию самого автора, написана была пьеса под впе¬

чатлением великолепных скульптурных фигур средневекового

готического собора в старинном немецком городе Наумбурге.

И Мейерхольд поставил себе целью оживить в спектакле непод¬

вижное искусство ваяния. Строил его на групповых скульптур¬

ных мизансценах, стилизуя под старину. И это было в новинку

для Александрийского театра, для его зрителей. Чем-то неожи¬

данным, непривычным.

О спектакле «Шут Тантрис» (первое его представление со¬

стоялось 9 марта 1910 г.) много говорили, много писали. О высо¬

кой постановочной культуре: «Все продумано, во всем чувствуется

изящная мысль и художественный такт». О воссоздании и убе¬

дительной передаче духа времени: «Воскресла подлинная строгая

легенда средневековья». О народных сценах, таких живых и дей¬