так; усядется на сцене до открытия занавеса и не встанет до

конца действия.

Зрители и не замечали, что не вышел на сцену, а сидел уже

загодя; ни разу не встал, не прошелся. Вроде бы так и надо по

самой роли.

Слово играл, действовал словом, только голосом своим — выра¬

зительным, сочным, бесконечно богатым оттенками.

Не зря сказал великий Сальвини:

— Будь у меня столько «натуры» и две нижних варламов-

ских ноты, и три верхних, — был бы я вдвойне Сальвини!

Дорогие слова! Знал ведь всемирно прославленный артист

цену себе и понимал, что значит быть вдвойне Сальвини!

Иной раз казалось — не сделать и двадцати шагов от своей

уборной до сцены. Еле тащился, держась за стены, кряхтел и

охал... А открылся занавес — все хвори с плеч долой! Ожил чело¬

век в родной стихии театра. Если надо (если очень надо!), и с

места вскочит, и топнет ногою об пол, и в пляс пойдет... Потом,

после спектакля, так худо станет, что до края смерти дойдет. Но

что ему жизнь без сцены? Ради нее только и живет.

И жалуется всем —* друзьям, знакомым, театральному началь¬

ству, газетным репортерам. Нет, не на свое недомогание, а на то,

что мало играет, редко. Просит, чтоб Островского ставили чаще,

одну за другой — пьесы Островского. Снова мечтает вслух

о новом театре, где бы репертуар строжайше строился на клас¬

сике.

— Фонвизина, Гоголя, Грибоедова, Сухово-Кобылииа, Остров¬

ского... Пусть этот театр будет для избранных пьес, а не тех, ко¬

торыми наводнена современная сцена и которые можно охарак¬

теризовать словами: «тренти-бренти — коза на ленте». На пушеч¬

ный выстрел не допускать!

«Последний спектакль, в котором я видела Варламова, —

в масленичное воскресенье 1915 года, — был последним спектак¬

лем, сыгранным им в жизни, — вспоминает А. Я. Бруштейн. —-

Он играл Осипа в «Ревизоре», играл, как всегда, мрачным, запу¬

щенным, заросшим. От того ли, что кто-то сказал мне в антракте,

что Варламов играет сегодня совершенно больным, но казалось,

что во втором действии, при появлении Хлестакова, Варламов с

трудом встает с кровати (обычно он, так же как Давыдов, необык¬

новенно легко носил свое огромное, тучное тело), что он играет

Осипа мрачнее, чем обычно. Но зрительный зал ничего этого не

видел. Люди привыкли при встрече с Варламовым расцветать и

смеяться...

На этом масленичном дневном представлении зрительный зал,

как всегда, радостно отзывался на игру своего любимца «дяди

Кости», провожая его смехом и аплодисментами. Никому и в го¬

лову не приходило, что это. последние проводы.

Больше Варламов на сцене не появлялся».

Но не появлялся на сцене Александрийского театра.

Весной того же 1915 года, совсем уже без сил, все-таки пред¬

принял долгую гастрольную поездку по стране: Одесса, Кишинев,

Екатеринослав, Харьков, Москва, Нижний Новгород, Казань...

Перед отъездом из Петербурга побывал у директора импера¬

торских театров В. А. Теляковского. Тот ему сообщил, что ре¬

шено поставить большой цикл пьес Островского.

— Осенью и начнем. Поиграете на славу, сами натешитесь

и нас порадуете.

Уезжал окрыленный, полный надежд на осень.

Участник этой поездки, тогда еще начинающий артист

Я. О. Малютин, рассказывает:

«В залах ожидания Царскосельского вокзала, с которого от¬

правлялись поезда на Одессу, народу было видимо-невидимо.

Прямо на полу располагались здесь беженцы из прифронтовых

районов, солдаты, отправлявшиеся в действующую армию... Пер¬

рон тоже был запружен народом. Но это был уже совсем другой

народ: целое море дамских шляп с широкими полями, котелков,

студенческих фуражек, а вперемежку с ними без конца цветы,

огромные весенние букеты, неудержимо устремлявшиеся к вагону

первого класса, в котором ехал Варламов.

Петербург провожал своего любимца, и провожал, как гово¬

рится, от всего сердца — горячо и восторженно. У открытого окна

купе сидел сам Константин Александрович, а расположившиеся